Мистический капкан на Коша Мару - Евгения Райнеш

натиском застонала, затрещала и разом осыпалась вокруг замка щепками, всё ещё держась оставшимся монолитом у косяка. Дырка получилась не так чтобы гигантская, но Азаров смог протиснуться в неё.

Пока глаза привыкали к темноте, он старался не двигаться. Ощущение многоголосого, хаотичного шума упало на Клима сразу. Того самого, который он просто ненавидел. Чувствовал уйму предметов вокруг себя — мелких и побольше, небрежно сваленных и разложенных в непостижимом порядке.

Клим немного постоял, борясь с приступами тошноты и головокружения, которые он всегда испытывал, когда попадал в «бескадровое» пространство. Потом постепенно стал различать окружающие предметы.

Это был хозяйственный сарай, куда вперемешку сваливали утварь, которую не с руки держать в самом доме, и всяческий вообще ненужный хлам. Конечно. Чего Клим ожидал ещё увидеть?

Невысокие штабеля старых щербатых досок, хранившихся «на всякий случай», гвозди в фанерном ящике, молотки, пилы. На нитке, протянутой от стены к стене, исходили на пыль пучки каких-то растений — пушистые когда-то вершки давно засохли и осыпались, только тонкие мумифицированные стебли качались от каждого движения Клима.

И всё нутро сарая казалось засушенным, давним, потерявшим значение. То, что составляло жизнь — ароматы, цвет и ощущения, — уже давно выветрилось из этого тесного короба, и Клим вдруг явно почувствовал СВОЙ запах. Это сложно объяснять, что такое запах живого человека в неживом пространстве, но пахло именно Азаровым — выгоревшими на солнце волосами; каплями пота, пропитавшими футболку; почти выдохшимся на коже одеколоном, которым он закончил утреннее бритьё.

И ему показалось: именно на этот его запах, что-то, прислонённое к стене в дальнем углу, откликнулось. Словно узнало Азарова, когда сквозняк из выломанной дыры ворвался в нетронутое царство ненужных вещей.

Звякнуло. Очень слабо, но знакомо. Призывно.

Клим, осторожно переступая через ящики и коробки и одновременно пытаясь не задеть пыльные трупики иссохших растений, пробрался к дальней стене на этот зов.

Он всё так же аккуратно и брезгливо отодвинул незакрытую коробку с посудой — сверху лежали несколько тарелок с отбитыми краями или глубокими трещинами — и протянул ладони к позвавшему его предмету.

Велосипед. Клим наклонился ближе, провёл пальцами по раме, и металл — равнодушный, одинаковый, безразличный — вдруг отозвался чем-то знакомым под его рукой. Это была игра разыгравшегося воображения, потому что ладони могут помнить близкое и тёплое, но как — холодную сталь обыкновенной рамы велосипеда? Которых в мире стопятсот миллионов?

Но Клим вспомнил кое-что ещё. Он наклонился и под рамой нащупал пальцем царапину. Их в мире было гораздо больше, чем стопятьсот миллионов, но конкретно вот эта могла быть только его. И он её почувствовал.

Азаров вытащил велосипед из сарая, потому что хотел точно удостовериться, без всяких сомнений — под ярким солнцем. Он перевернул велик, поставил на руль и сидушку. Слетевшая когда-то давным-давно цепь жалобно лязгнула, и Клим непроизвольно погладил ржавеющий велосипед, как если бы пришёл навестить своего старого боевого коня в стойле для лошадей на пенсии.

— Веник, — сказал Клим ласково и тут же понял, что он и в самом деле называл свой велосипед Веником.

Впервые услышал слово «велик» ещё очень маленьким, запомнил как «веник», называл так все велосипеды. Даже когда подрос, и у него появился свой «конь», не нарушая традицию, дал и ему это гордое имя.

Звякнул велосипедный звонок. Наверное, Клим случайно задел ногой руль, но ему и в самом деле показалось, что Веник теперь, когда Азаров его узнал, здоровается. Жалобно так. Обвиняюще: мол, ты оставил меня, предал, и посмотри, что со мной случилось.

И царапина, обнажившаяся под перевёрнутой сейчас рамой, обоснованно подтверждала претензии и обиды:

«Клим А».

Его рукой. Лет пятнадцать-двадцать назад.

Клим оторопело смотрел на своего старинного друга, канувшего в неизвестность много лет назад. Что он делает в этом сарае — предположительно со старыми вещами пропавших Васильевых? Ладно, всякие движущиеся пятна, ночные голоса и девочки, машущие из капли, — игра воображения, сон, видимость. Но велосипед…

Он был. Прямо перед озадаченным Климом ветер перебирал спицы на спущенных колёсах, с которых местами свешивались клочья древней паутины. Коричневое, с серыми вставками седло, протёртое там, где переходило в узость. И тронутая ржавчиной оранжевая рама с явными буквами, которые не скрыло время:

Клим А.

Нет, если бы Клима звали Сергей или Саша, он бы мог ещё сомневаться, но за всю свою жизнь Азаров никогда и нигде не встречал ни одного Клима. Кроме учебника. «Жизнь Клима Самгина», так назывался роман Горького. Не из основной программы, это была рекомендация для факультатива. Он из солидарности с тёзкой начал его читать, но быстро забросил: показалось скучным. Однако запомнил на всю жизнь.

Но даже этот Самгин из книги не написал бы так на своём велосипеде: «Клим А». Не имел права. Потому что Клим Азаров — единственный и неповторимый. Он знал это всю свою жизнь.

И тут Клима словно толкнуло сразу порывом ветра, солнечным зайчиком, отскочившим от спиц и очередным дребезгом звонка. Он обернулся на выломанный проём, зиявший чёрной пастью с пеньками зубов-досок. Яркое пятнышко от тонкой стали метнулось в него, маня Азарова за собой. И Клим повиновался.

Самое удивительное: он знал, что искать. Подсвечивая мобильником, Азаров вернулся по импровизированной «дорожке» среди сваленных вещей, которую сам же и проложил, когда вытаскивал Веник из сарая. Не оглядывался, но почему-то был уверен, что солнечный зайчик, посланный велосипедом, одобрительно следует за ним.

Рисунок, который теперь не скрывался за Веником, Клим увидел сразу. В сарайном сумраке сложно было разглядеть детали, поэтому сначала ему показалось, что это изображение сродни какому-то египетскому «орнаменту». Там, где человечки идут один за другим, подняв одну руку ладонью вверх, а другую — опустив ладонью вниз. И обе кисти вывернуты горизонтально. Только здесь фигурки было всего две, и они стояли лицом друг к другу. Но так же вывернув ладони.

Клим помчался за камерой, уже не сильно церемонясь с тем, что попадалось ему под ноги. Мчался так, словно боялся, что и это хрупкое изображение какая-то неведомая сила сметёт с деревянной, высохшей и потемневшей от времени стены. Впрочем, он и в самом деле боялся.

Совсем запыхался, даже закололо в боку, но Клим, вернувшись, перевёл дух, только когда увидел, что изображение на месте.

Вспыхнула вспышка.

И ещё раз.

И ещё.

Клим старался сделать как можно больше снимков со всех ракурсов, с разного расстояния, чтобы уже не проколоться так, как с исчезнувшей картиной на холодильнике. Если у истории есть продолжение, он просто обязан его не упустить.

Только закончив