Тень моей сестры - Дженюари Гилкрист

– Леди Стэнли, – произнес доктор тоном няньки, отчитывающей провинившееся дитя. – Здесь нет такого понятия, как частная жизнь. Чтобы понять причину вашей болезни, я должен знать, что у вас на уме, и письма, написанные вами, как нельзя лучше подходят для этой цели.

Лжец, подумала я, посмотрев на него. Он был всего лишь своего рода вуайеристом, которому нравилось воровать у нас правду и заставлять нас, образно выражаясь, стоять перед ним обнаженными.

– Вы убеждали меня, что ваши действия не вызваны праздным любопытством. И что же мы видим? Читать личные письма – это все равно что рыться в чужом белье, – резко возразила я.

Маска снисходительности сползла с его лица.

– Что вы себе позволяете?

Я промолчала, чувствуя нарастающую тревогу.

– Да, я просматривал ваши письма, – откинулся на спинку стула доктор. – Кто такой Джек?

Имя Джека прозвучало для меня как удар, но я выдержала его.

– Так вы не отправили ни одного моего письма? Даже письма отцу? Вы обманули меня.

– Я намерен продолжать наблюдение за вашим состоянием. Письма будут возвращены вам при выписке.

Какой толк от письма с мольбой об освобождении после освобождения? Если оно вообще когда-нибудь произойдет.

– Я требую свидания с лордом Стэнли. Немедленно, – мне хотелось бы, чтобы мой голос звучал уверенно, как у Уиффи, но он был пронзительным и срывающимся.

– Вы не можете ничего требовать. Здесь всем распоряжаюсь я.

Наконец-то я увидела его истинную сущность. Все эти люди были готовы зубами рвать мою плоть, лишь бы доказать, что им это позволено. Трепет в моей груди нарастал. Но это была не паника.

Это была глубокая, раскаленная добела ярость.

Доктор откинулся на спинку стула, отчего пиджак у него на животе натянулся. Мне хотелось изо всех сил ударить кулаком по этому торчащему вперед животу, чтобы он понял, каково это, когда из тебя выбивают дух.

Вместо этого я смахнула со стола на пол все мои письма, резное пресс-папье и кружку с кофе. Доктор рванулся вперед, протягивая руку, чтобы схватить меня, но я успела выскочить за дверь прежде, чем он успел ко мне прикоснуться.

Глава 28

Все обитательницы приюта сделались раздражительными, постоянно жалуясь на свои тонкие платья, словно ткань, из которой они были сшиты, и была причиной наступившего холода. Во время прогулок в «саду» женщины жались друг к другу, засовывая замерзшие кисти рук под мышки.

Хуже всего было по ночам. Сырость, казалось, проникала сквозь стены, врывающийся сквозь зарешеченное окошко ледяной ветер приносил с собой мокрый снег и запах гнили. Жесткое одеяло почти не сохраняло тепло тела. Расслабиться было невозможно.

Всю ночь я ворочалась на тонкой подстилке, прислушиваясь к доносившимся до меня голосам других женщин и шуму дождя, обрушивающегося на землю и заставляющего реки течь там, где еще вчера их не было. Шум дождя был оглушительным, и казалось, что крыша в любой момент может рухнуть. Но вопли женщин заглушали даже его.

Я все время продолжала думать о Виктории. Ее образ преследовал меня повсюду.

В приюте не было зеркал. Может, опасения, что их разобьют, а может, чтобы оградить пациенток от греха самолюбования, хотя здесь, в наших запятнанных, изношенных платьях, мы вряд ли могли бы в него впасть. Но мне и не нужно было зеркало, чтобы увидеть Викторию. Всякий раз, думая о себе, я видела ее. Но не с тем суровым выражением лица, как в тот день, когда экипаж увозил меня прочь, – я видела ее зажмурившуюся от восхитительного вкуса первой летней клубники, видела полуоткрытый во сне рот, мягкие пушистые волосы на затылке.

Ох, как же я ее ненавидела! Но она была такой же неотъемлемой частью меня, как, скажем, рука. Ненавидеть ее было все равно что ненавидеть себя.

* * *

Однажды утром я проснулась с именем Джека на устах и подушкой, мокрой от слез. Под самым потолком блестела узкая полоска света, пробивающегося сквозь маленькое оконце. Повернувшись на спину, я попыталась уснуть. Теплое чувство, вызванное образом Джека, медленно угасало. Я лежала неподвижно, наслаждаясь им, пока оно постепенно отступало в царство снов.

Что бы ни происходило вокруг, мои мысли неизменно возвращались к Джеку. Но это утро было другим. Я удивительно долго балансировала между сном и явью, вспоминая образы, посетившие меня ночью. Вот Джек стоит под деревом и держит в руках непрочитанную книгу. Я почему-то была уверена в том, что эта книга не прочитана, и одновременно мне это казалось очень важным. Как будто вся цель сна была в том, чтобы донести до меня эту мысль.

За окном запели птицы. Я различала музыкальную трель черного дрозда, скорбящее воркование горлицы и чириканье воробьев.

Сон окончательно рассеялся, и каменная тяжесть страха снова легла мне на грудь. Спустив ноги с койки, я посмотрела на грязный бетонный пол. Я уже не чувствовала его холода. Я вообще больше ничего не чувствовала, перелистывая дни, словно листы скучной книги.

Невнятный хор женских голосов подсказал мне, что пора начинать новый день. Я присела на горшок, потом натянула выцветшее льняное платье, ставшее для меня уже словно второй кожей. Под обтягивающей материей проступали ребра и кости таза. На сердце будто лежал камень, на затылок словно надавили тяжелым сапогом. Хоть я и только что проснулась, но чувствовала себя измотанной, опустошенной.

За дверью послышались стук ботинок матроны, звяканье ключей и возбужденные голоса. Женщины шумно приветствовали ее, так как лишь в это время нам разрешалось говорить.

Открыв мою дверь, матрона, вместо того чтобы войти, задержалась у порога. Лицо ее было красным, но не сердитым, а скорее смущенным.

– Доброе утро, – сказала я.

– Сегодня у нас гости, – шумно вздохнула матрона, отчего ее грудь заколыхалась. – Репортер и фотограф. Из «Вашингтон пост». Они готовят статью о новых методах лечения.

Я утомленно кивнула. Какое отношение все это имеет ко мне?

Матрона провела рукой по квадратному подбородку. Не произнося ни слова, я ждала продолжения.

– Они хотят узнать, как идут дела и все такое прочее. И они хотят побеседовать с кем-нибудь из женщин.

Сердце учащенно забилось. Это была возможность рассказать свою историю, найти кого-нибудь, кто бы мне поверил.

– Я хочу, чтобы с ними говорила ты. Согласна?

Все ясно. Матроне требовалось, чтобы я не просто ответила на вопросы журналиста, а упомянула ее во время беседы в правильном ключе.

– Вы хотите, чтобы я специально подчеркнула что-нибудь? – спросила я самым изысканным тоном, на какой была способна.

Услышав мой вопрос, матрона расслабилась и выглядела теперь как обычная женщина.

– Нам нужно финансирование. Не забудь