Нас предупреждали - Челси Ичасо

– Что я делаю?

– Это. – Я указываю на пространство между нами. – Ведешь себя так… – я едва не говорю «игриво», но сомнений становится еще больше, – так мило по отношению ко мне, – наконец произношу я. – После той стремной ситуации на осеннем балу ты шарахался от меня как от чумы, которая поубивала наших отцов-основателей. – Он выгибает бровь, но меня уже не остановить. – Ты не разговаривал со мной и не замечал меня до той ночи на развалинах. Даже сегодня ты отказался пойти со мной искать Аделину.

– Я уже говорил тебе, что пришел извиниться! Я не… мне было невыносимо знать, что ты расстроилась из-за меня.

– Но я… – У меня по-прежнему ничего не укладывается в голове. – Я была уверена, что ты меня ненавидишь.

Он отшатывается от меня.

– А я думал, это ты ненавидишь меня! Слушай, вчера ты спросила о той поездке с классом в восьмом классе. Помню ли я, как попал в того парня едой и запачкал ему костюм. Я сказал, что забыл, но, по правде говоря, я помню, как он изо всех сил пытался не обращать на нас внимания, а мы все равно продолжали его доставать. Это моя баночка с йогуртом открылась, и весь йогурт вылился на него. Я помню, как ты поскользнулась и упала на бетон, когда пыталась увернуться от моего сэндвича, и в итоге порвала джинсы.

Его губы изгибаются в ностальгической улыбке. Не понимаю, к чему он клонит, но спросить его об этом не успеваю, потому что он добавляет:

– Я попытался тебе помочь, но ты воспользовалась тем, что я отвлекся, и запустила апельсином мне в голову. Волосы у тебя спутались, и ты все время убирала их от глаз, пока бежала. У тебя была футболка идеального оттенка зеленого, как тропическое море, а к концу нашей битвы на ней практически не осталось ни одного зеленого участка: все было залито горчицей и апельсиновым соком. Кусочек кожуры застрял у тебя в волосах, и когда я его вытащил, ты покраснела.

Он тянет за шнурки на капюшоне своей толстовки, завязывая их у меня под подбородком и в процессе подтягивая меня ближе к себе. Я не сопротивляюсь.

– Ты была такая классная и красивая, и я понял, что рядом с тобой я себе не принадлежу. Я помню тот день в мельчайших деталях. Но когда ты меня об этом спросила, я… в общем, я знал, что ты меня ненавидишь, и мне было слишком страшно признать, что я никогда не смог бы возненавидеть тебя в ответ. Но вчера в фургоне я пытался сказать тебе… еще с той ночи на развалинах я пытался тебе сказать, что я замечаю тебя. Я думаю о тебе. Постоянно.

Мне хочется натянуть его худи себе на голову, чтобы скрыть лицо: уверена, оно пылает ярче, чем в восьмом классе.

– Я всегда считала, ты пялишься на меня, потому что ненавидишь.

– Я знаю. Ты не особо-то понижала голос, когда в коридорах школы рассказывала Мэй, что я продумываю твое убийство. Но правда в том… – он склоняет голову набок, вспоминая, – что я, может, как раз в тот момент представлял себе, каково это было бы – поцеловать тебя прямо там, возле шкафчиков.

Я пытаюсь сглотнуть, но в горле у меня суше, чем в Сахаре.

– Но ты… но… но ты…

– Что, прости? – Он игриво выгибает бровь.

Он снова задерживает взгляд на моих губах, прежде чем заглянуть мне прямо в глаза. По какой-то причине его слова потоком вливаются в меня, они рвут и терзают мне душу сильнее, чем любые гадости, которые могли бы слететь с его языка. И я не могу решить – то ли заткнуть его, пока мое сердце не взорвется вместе со всей моей картиной мира, то ли просто позволить ему говорить, пока это меня не убьет.

– Так значит, – я опускаю глаза, – мы не враги?

Протянув руку, он нежно берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Мы… не враги.

Мне следует стряхнуть его руку со своего подбородка и покончить с этим, но ореховые глаза гипнотизируют меня. Калеб внимательно смотрит на меня сверху вниз, и на губах его блуждает едва заметная улыбка. От него пахнет костром и серфингом – смесью соленых брызг и кокосового крема от загара. Я изо всех сил сжимаю губы, решительно не собираясь показывать ему, что у меня в животе порхают бабочки и по обеим сторонам шеи бегут мурашки от его прикосновения. Как бы мне ни хотелось подавить надежду, она вновь зашевелилась у меня в душе. Балансирует на краю моего сердца, как канатоходец, и я боюсь вновь рухнуть в эту пропасть.

– Тогда… кто мы друг другу?

Его улыбка меркнет, и он наклоняется ближе ко мне, пожирая меня глазами.

– Я знаю, кем бы мне хотелось, чтобы мы были, – говорит он, согревая дыханием мне шею. Он отводит от моего лица прядь слипшихся от пыли и грязи волос, и, когда он прижимает меня к себе, мое сердцебиение ускоряется.

Он перестает себя сдерживать и аккуратно просовывает травмированную руку мне под поясницу. У меня кружится голова. Может, дело в кровопотере, а может, я так пытаюсь контролировать свое дыхание, когда он ко мне прикасается. Продолжая притягивать меня к себе, Калеб запускает другую руку мне в волосы и наклоняется ко мне. Глаза у меня закрываются, дыхание становится поверхностным и неровным, сливаясь с его дыханием.

Когда он касается моих губ своими, я забываю, как дышать. Все страхи и волнения, которые испытывала из-за него и из-за непонимания, как действовать дальше, быстро уступают место ощущению, что я без него не могу. Поерзав, он прижимает меня к себе всем телом и целует так, словно я его единственный шанс выжить.

Потом до нас доносится какой-то глухой стук, и мы отстраняемся друг от друга.

Глава 22

Сердце стучит в такт громоподобному звуку. Перед моим мысленным взором встает лишь колышущийся черный капюшон.

Но этот образ тает, и звук становится отчетливо слышен. Кто-то стучит в дверь тренажерного зала.

– Калеб? – доносится до меня приглушенный голос, пронизанный мягкостью, несмотря на повышенный тон. Я сразу узнаю его по детским воспоминаниям.

– Это твоя мама, – шепчу я.

Но тут раздается еще один крик:

– Иден? Ты там?

– И твоя, – говорит Калеб, в замешательстве хмуря брови.

– Похоже, дверь все-таки заперлась, – констатирую я, поднимаясь с