Край биографии - Денис Нижегородцев

Вон того, у тачки, все зовут Зверем, но ты и так это знаешь. По правде сказать, звериного в нем не больше, чем… не знаю… в библиотекаре. Раньше был безобидным, как сельский дьячок. Потом, как и тебе, пришлось через кое-что пройти…

Макар опустил глаза. Его нос еще болел, но вроде кое-как вправили.

– …Поддувала, шестерка, – продолжил Гимназист, – у Водолаза. Это наш местный «иван». Думаю, по его поводу ты тоже уже все понял.

Новенький, которого успели окрестить Пассажиром, кивнул.

– Идем дальше. Белобрысого видишь? С виду – тишь да гладь, да? Но в этом он похож на меня…

Пассажира впервые немного отпустило. Он даже позволил себе улыбнуться.

– Петров это. Один из. Кличка – Людоед.

– Людоед? Я думал, здесь прозвища дают по роду занятий.

– Считай, другого занятия и нет у него. – Гимназист стал серьезен. – Людей жрет, тем и известен. Несколько раз уже с каторги бежал и всегда брал с собой тех, кто побольше и пожирнее. Неделями ими и питался в тайге. Потом, правда, все равно ловили и приводили обратно.

– И как теперь мимо него ходить? – изумился Пассажир.

– Обыкновенно. Он не любит, когда ему напоминают, кто он есть. Зато любит баланду в тюремной столовой. Особенно если с перловкой… А вон тот, знаешь кто? – Ратманов решил сменить тему.

– Нет, откуда мне знать?

– Тоже верно… Это Миллер.

– Немец?

– Наверное. Кличка Профессор. Точнее, он приват-доцент Высших женских курсов Бестужева.

– И что здесь делает приват-доцент?

– Без памяти влюбился в курсистку, дочь тайного советника, да подломил ради нее ювелирный магазин на Невском.

Пассажира совсем отпустило. И он уже сам задавал вопросы:

– А этот? Тоже в кого-нибудь втюрился и грабанул ради нее банк?

– Мимо, – покачал головой Георгий. – Это Ничушкин. Бомбист.

– Что значит бомбист?

– То и значит. Метал бомбы в одного из наших великих князей. Кажется, в Сергея Александровича.

– И почему его до сих пор не повесили?

– Доказать удалось только агитацию и пропаганду, – пояснил Ратманов. – Как, впрочем, и у меня…

Дальше немного помолчали. Пассажир понимал, что рано или поздно и ему придется открыться – рассказать, за что он здесь. И, пожалуй, лучшего момента могло и не представиться.

– А меня повязали на ярмарке, – признался он.

– На выставке или на ярмарке? – со знанием дела уточнил Ратманов.

– Ха! Выходит, ты тоже бывал в Нижнем… Как раз посередине, между выставкой и ярмаркой. Забрал то, что не следовало брать…

– А что не на Острожной площади сидишь и не в арестантских ротах, а здесь? – продолжил расспросы Георгий. – На каторгу, знаешь ли, не каждого отправляют.

– Ничего-то от тебя не скроешь! А здесь сижу потому, что черт меня дернул подломить царский павильон, построенный к выставке… А ты откуда все знаешь, сам не из Нижнего случаем? – заинтересовался новенький.

– Из Нижнего, – ответил Жора.

– Во дела! Получается, по одним улицам ходили. Может, и встречались где-то ненароком! – совсем оживился Пассажир.

– Встречались, – подтвердил Георгий прежним тоном.

Только теперь в его голосе можно было уловить и легкое волнение.

– И где же?

– Конец мая тысяча восемьсот девяносто шестого года. Петропавловское кладбище Нижнего Новгорода. Хоронили городового. Честного, неподкупного, таких уж нет и не будет…

Пассажир напрягся. А Гимназист продолжал:

– Ратманов его фамилия была. Константин Иванович. Зарезали лихие люди на Гребневских песках. Оставив сиротой сынишку.

Собеседник Жоры попятился. А тот продолжал:

– Сынишку звали Георгием. В тот день он был убит горем. Потом еще один не очень хороший человек, по фамилии Рябуха, решил запудрить мозги его матери и сунул пацану какие-то деньги…

Пассажир уже тяжело дышал. А рассказчик продолжал:

– Мальчишка взял их, да и пошел куда глаза глядят. Но за всем этим, как оказалось, наблюдала шайка ярмарочной шпаны. Мелкие, но злые такие, которых и взрослые боятся…

– И они ограбили пацана… – докончил за него каторжанин с перебитым носом.

– Не просто ограбили, – поправил Ратманов, – а отняли деньги и раздели чуть не догола, в день похорон его отца.

– Это был ты?! – дрожащим голосом произнес Пассажир, он же Макар Родионович Свинов, по прежней кличке известный как Свин, а потом Хрящ и затем Хряк.

– Это был я, – подтвердил Георгий.

После чего оба надолго замолчали…

– Эй, Гимназист! – Паузой воспользовался Зверь, который уже давно поглядывал на подозрительную парочку. – Как там твой поддувала? Чем занят?

– Не знаю, чем занят, но поддувает получше тебя! – осек его Жора.

А пока Зверь соображал, что ответить, на рудниках появился Водолаз. И Ратманов, недолго думая, отвесил Свинову увесистый подзатыльник. Так, чтобы все видели.

– Глаза опускай, когда старшие говорят! – еще и поучил его Георгий.

Тот все понял и затих. Зверь для вида что-то пробурчал, но тоже довольно скоро заткнулся. А Ратманов, склонившись к своему поддувале, шепотом обрисовал его дальнейшую участь:

– Придя сюда, ты совершил сразу несколько ошибок. Уважать тебя здесь уже не будут. Как, может, уважали на воле. Ты хочешь спросить, буду ли я мстить? Я мог бы. И считаю, что имею на это полное право! Но, думаю, хватит с тебя и того, что происходит сейчас… Твое положение в тюрьме и будет наказанием…

Свинов кивнул.

– Но одновременно и защитой!

Хряк вопросительно посмотрел на сокамерника.

– Ты для всех теперь – моя собственность. Никто не посмеет сказать тебе лишнего слова без моего ведома и тем более поднять на тебя руку.

Поддувало задумался.

– И никто не будет знать, что мы действуем сообща. А четыре кулака – это уже сила! – заключил Гимназист.

5

Дни тянулись один за другим. Не так, как на воле, конечно. Но бывало и похуже. Ратманов, надо признать, особенно Свинова не притеснял. Хотя со стороны, для посторонних глаз, все по-прежнему выглядело так: Гимназист – пусть и не самый крупный, но все же авторитет, и при нем Пассажир – поддувало, шестерка. Один мог прикрикнуть, иной раз и затрещину отвесить, другой же сносил все без ропота. Но оба, по негласному согласию, пользовались этой спайкой. Вдвоем они уже представляли собой силу, пусть и не слишком устрашающую, но достаточную, чтобы прочий лихой народ без особой нужды к ним не совался.

Сам процесс добычи руды на каторге был не из легких. Но арестанты давно ко всему привыкли. Махания киркой и толкание тачки сопровождались долгими, порой даже философскими разговорами. Выяснилось, что в глубине души Хряк – романтик, каких поискать. Говорил, что, выйдя на волю, не желает возвращаться ни в родную глушь, ни тем более в окрестности Нерчинска. Теперь его манили центральные города империи: шумные, многолюдные, с призывными огнями притонов и большими перспективами.