Край биографии - Денис Нижегородцев

распространению данных… сочинений. И, надо признать, делали это весьма успешно: благодаря вам такая, с позволения сказать, литература ходила по баракам в течение нескольких недель или даже месяцев!

– Такого не было.

– А он говорит: было! – с упрямством, достойным лучшего применения, повторил жандарм. – И с ним еще восемь свидетелей подписали показания схожего содержания.

Георгий даже усмехнулся. Как лихо получалось! Михалок не только организовал преступную схему, но предусмотрительно выстроил для себя алиби, переложив вину на единственного, кто отказался во всем этом участвовать. Более того, гармонист и балагур, по всей видимости, убедил и остальных заговорщиков, что выгоднее будет дружно указать на Ратманова. Как теперь из этого выпутаться, было совершенно непонятно.

А пока он размышлял о своих шансах избежать наказания, Мальцев решил порассуждать вслух:

– Составлено, надо признать, грамотно и даже с умом. – Ротмистр повертел в руках одну из крамольных листовок. – Но вы, господа бунтовщики, всегда допускаете одну и ту же ошибку!

– Какую? – Ратманов ненадолго отвлекся от собственных мрачных мыслей, ему и впрямь стало любопытно.

– Ваша извечная оторванность от жизни… – с видом знатока произнес жандарм. – За всю многовековую историю страны еще ни одна попытка перевернуть устои не увенчалась успехом. Ни Стеньке Разину, ни Булавину, ни Пугачеву, ни даже декабристам, людям образованным и близким к трону, никому это не удалось! А вы все наступаете и наступаете на те же грабли. – Мальцев посмотрел через миниатюрное зарешеченное окошко на улицу и зевнул.

– Я бы мог с вами поспорить… – хотел что-то сказать Ратманов.

Но жандарм уже поднялся, отряхнул полы мундира и, не дав договорить, ушел. Бросив лишь:

– У меня еще таких, как вы, – как собак… Честь имею!

2

После пары месяцев, проведенных в камере Владивостокского тюремного замка, Ратманов был осужден на восемь лет каторжных работ. Обвинительный приговор не отличался особенной фантазией, повторяя тезисы ротмистра Мальцева: революционная агитация, распространение запрещенной литературы, руководство преступной организацией. Местом отбывания наказания определили Горно-Зерентуйскую тюрьму. Ее название само по себе мало о чем говорило обывателю. Однако Нерчинский каторжный район гремел уже на всю Россию, даром что находился на самом ее краю, возле границы с Маньчжурией.

До недавнего времени сидели здесь лишь уголовные: воры, бандиты, убийцы. Но когда началась война с Японией, а следом империю затрясло еще и изнутри, в глухие леса Забайкалья потянулась иная публика: политические, неблагонадежные, а также те, кто по наивности или горячности своей оказался втянутым в общее революционное движение. Почти каждое крупное выступление народных масс, что на Дальнем Востоке, что в европейских губерниях, добавляло сюда арестантов. И к началу 1906 года политические заключенные составляли не меньше четверти от общего числа каторжан.

По правилам, их следовало содержать отдельно от уголовников. Но поскольку тюрьма, как всегда, была переполнена, о таких вещах думали в последнюю очередь. Потому в одной камере можно было встретить кого угодно: и рецидивиста, оприходовавшего с десяток человек, и профессионального террориста, и студента, просто начитавшегося Маркса, и кавказского горца, и польского еврея, и русского крестьянина, не умевшего ни читать, ни писать. Жорка затесался где-то посередке между всеми. Первой скрипки не играл, слывя человеком спокойным, если не сказать тихим. Но и в обиду себя старался не давать. В народе про таких говорят – в человеке есть стержень.

К примеру, однажды в камеру, где он обитал, этапом доставили нового арестанта – бритоголового молодчика с не слишком благородными манерами. Не разобравшись в местных порядках, он занял койку, принадлежавшую Георгию. Ратманов в это время обедал. А когда вернулся и увидел чужие вещи, без лишних слов аккуратно сложил их на пол. После сел на освобожденное место и принялся дожидаться нового соседа. Жора не знал, кому принадлежали чужие пожитки, но был уверен в одном: это его койка, которую он не намерен уступать.

Когда новоприбывший вернулся из тюремной канцелярии и увидел свои вещи на полу, а на койке – спокойного, невозмутимого Ратманова, он взревел:

– Ах ты, гаденыш! – и с кулаками бросился на обидчика.

Но Георгий, не теряя самообладания, отклонился в сторону. И тяжелая рука нападавшего воткнулась в стену, оставив на ней окровавленный след от костяшек пальцев.

– А ну поднял мои вещи и сдриснул отсюдова! – заревел пересыльный еще сильнее.

Ратманов не послушал его и тогда, продолжая молча наблюдать за грубияном.

– Ты глухой?! – заорал бритоголовый Ратманову прямо в ухо.

А Георгий уже давно все понял: настоящие блатные, те, кого уважают и кто сам себя уважает, – так себя не ведут. Не отводя глаз от громкого арестанта, он дотянулся до его вещей и брезгливо отшвырнул ногой подальше от своей койки. В камере послышались шуточки по этому поводу – человека, выдававшего себя за авторитетного преступника, подняли на смех. И вскоре, покраснев от унижения, тот снова бросился в канцелярию, требуя перевести его в другой отряд, подальше от этого ненормального…

Несмотря на то что Жоржик не сильно стремился к общению с уголовниками, на зоне его зауважали. Вскоре к нему вновь приклеилось и прежнее прозвище – не Ратман, как в японском плену, а Гимназист. Интеллигентское прошлое догнало Георгия уже здесь, в таком вот извращенном виде. Причем объяснялось это довольно просто. На каторге было минимум четверо Петровых и еще больше Ивановых. Давать всем клички, производные от фамилий, как часто практикуют в уголовной среде, было как-то не с руки. Потому вор, считавшийся самым авторитетным в камере, предложил называть первоходов по роду деятельности. Так Гимназист оказался в компании Бурлаков, Шорников, Коновалов и Офеней[51]. Сам авторитетный вор имел кличку Водолаз, потому как в молодости недолго числился в Кронштадтской водолазной школе[52].

3

Срок под Нерчинском Гимназист мотал еще долго. Поведения был по большей части примерного. Старался никого не трогать и слишком сильно не высовываться. Хотя не был и тихоней, который по углам шарится да лишний раз рот боится раскрыть. Просто держал он себя всегда немного отдельно: подкопы с другими не копал, в общем беспределе не участвовал.

Но вот однажды, когда срок перевалил за экватор, тяжелая кованая дверь камеры со скрипом отворилась. На пороге стоял новенький – примерно Жоркиного роста и возраста, может, чуть постарше. Стоял и дрожал как осиновый лист. Головой наверняка понимал, как все это выглядит со стороны, но ничего не мог с собой поделать. Одним словом, первоход, подобное случалось не только с ним. Но именно в эти, самые первые минуты прописки в камере, где ему предстояло провести многие годы, как раз и решалась судьба арестанта: выдюжит – не