Тёмные очки - Джон Диксон Карр

внешностью, своими манерами, своей способностью всех обмануть. Он в какой-то степени сродни актеру, даже эксгибиционисту. И, как правило, он действительно хороший актер. Притчард открывает гроб, чтобы в последний раз поцеловать в губы свою мертвую жену; Карлайль обсуждает научные и теологические проблемы с капелланом, который провожает его на электрический стул; Палмер изображает удивление и негодование в присутствии следователей. Эти театральные сцены можно перечислять бесконечно, и в основе их лежит одно – тщеславие.

Это тщеславие совсем не обязательно имеет внешнее проявление. Отравителем может оказаться мелкий стряпчий, мягкий голубоглазый человек вроде Герберта Армстронга, который отделался от своей жены, а потом пытался отделаться от конкурента с помощью мышьяка, которым он посыпал булочку за чаем. Такого рода тщеславие тем более скверно, что оно проявляется во всей своей красе во время следствия или на скамье подсудимых. Однако ярче всего это тщеславие мужчины-отравителя выражено в его власти – впрочем, иногда ему только кажется, что он имеет власть, – над женщинами.

Почти все они имеют – или им кажется, что имеют, – власть над женщиной. Армстронг обладал такой властью, правда в скрытом виде. Вейнрайт, Палмер и Притчард с ее помощью совершили свои убийства. Гаррис, Вьюкенен и Ричесон как раз на этом попались. Даже косоглазый Нейл Крим вообразил, что у него есть такая власть. Она сопровождается повышенным вниманием к своей внешности и самодовольной, прямо-таки чванливой манерой держаться. Хох, Синяя Борода наших дней, отравил всех своих жен с помощью мышьяка, аккуратно спрятанного в чернилах вечного пера. Трудно представить себе более нелепое зрелище, чем Жан Пьер Ванкье, отравитель из Байфлита, который самодовольно улыбался на скамье подсудимых, демонстрируя всему миру свои роскошные бакенбарды. Ванкье, рассчитывая на свою мужскую неотразимость, приправлял успокоительную микстуру трактирщика стрихнином, с тем чтобы заполучить жену своей жертвы вместе с его заведением.

«Je demande la justice!»[19] – вопил он, когда его тащили из зала суда, отказав ему в просьбе о помиловании, и, вполне возможно, он действительно считал, что с ним поступили несправедливо.

Короче говоря, если отбросить в сторону все прочее, мы ясно видим, что все эти милые господа совершили преступления ради получения материальной выгоды.

Допускаю, что Крим был исключением; дело в том, что Крим был сумасшедший, и его безумные крики, его утверждения, что это был шантаж, не следует принимать всерьез. Но в основе всех остальных преступлений лежит жажда денег, жажда более обеспеченной жизни, ведь даже если устраняется жена или любовница, то только для того, чтобы отравитель мог обзавестись другой, богатой. А предыдущая стоит на его пути, мешает развитию его талантов. Если бы не она, он мог бы жить в роскоши; если бы не она, он стал бы знаменитым. В глубине души он и так считает себя выдающейся личностью, и весь свет обязан обеспечить ему всяческие блага. Поэтому ненужная жена или любовница – это только символ, на ее месте может быть и тетка, и случайный сосед, или Бернакл Билл, моряк из песенки. Во всех этих случаях мы имеем дело с патологией, с загнившим участком головного мозга. Мне кажется, вы согласитесь, если я скажу, что все это относится и к нашему убийце из Содбери-Кросс.

Майор Кроу, который сидел задумавшись и глядел на огонь, с яростью махнул рукой.

– Я знаю, что это правда, – сказал он. Он посмотрел на Эллиота. – Вы это доказали.

– Да, сэр. Мне кажется, что вы правы.

– Того, что он сделал, вполне достаточно, чтобы у вас возникло желание повесить этого мерзавца! – рявкнул майор Кроу. – Тут играет роль даже причина, по которой ему не удалось уйти от возмездия. Весь его замысел лопнул, потому что…

– Он не сумел добиться своего, потому что пытался изменить всю историю преступления, – сказал доктор Фелл. – Такое никогда не приносит положительных результатов.

– Постойте-ка минутку, сэр, – сказал Бостуик, – я что-то не понимаю, в чем тут дело.

– Если у вас когда-нибудь возникнет соблазн совершить убийство с помощью яда, – сказал доктор Фелл совершенно серьезным тоном, – запомните следующее: отравление – это та форма убийства, которую труднее всего скрыть, и преступнику труднее всего остаться безнаказанным.

Майор Кроу уставился на него во все глаза.

– Постойте-постойте, – запротестовал он. – Вы хотите сказать, «легче всего скрыть», не правда ли? Я не принадлежу к числу тех, кого вы назвали бы человеком с воображением, вы, вероятно, с этим согласитесь. Но я вот иногда думаю… ладно… я уж признаюсь! Каждый день вокруг нас умирают люди, считается, что они умерли естественной смертью, – свидетельство, подписанное доктором, и все такое; но откуда мы знаем, что они действительно умерли, а не были убиты? Нам это неизвестно.

– А-а, – сказал доктор Фелл, испуская глубокий вздох.

– Что вы хотите сказать этим «а-а»?

– Я хочу сказать, что и раньше слышал подобное рассуждение, – ответил доктор Фелл. – Вполне возможно, что вы правы. Нам это неизвестно. Единственное, на чем я настаиваю, – это то, что нам это неизвестно. И поэтому ваш довод представляется мне настолько странным, что у меня просто голова кругом идет. В Вигане, скажем, в течение года умерло пятьдесят человек. Вы подозреваете, что некоторые из них были отравлены. И на этом основании вы обращаетесь ко мне и преподносите вывод: отравить человека легко. Вполне возможно, что ваше утверждение справедливо. Откуда мне знать, может быть, на кладбищах полно покойников, которые вопиют о мщении, но – черт меня побери! Представьте мне доказательства, и тогда я поверю, что это правда.

– Так какова ваша позиция?

– Я просто рассуждаю, – сказал доктор Фелл более спокойным тоном. – Я рассуждаю на основании только тех случаев, когда яд был обнаружен в теле: совершенно ясно, что отравление труднее всего скрыть, поэтому мало кому удается совершить его безнаказанно.

Я хочу сказать, что отравитель по самому свойству своей натуры с самого начала обречен на провал. Он никак не может остановиться и никогда не останавливается. Когда он совершает свое преступление в первый раз и это сходит ему с рук, он уже не может прекратить это дело: за первой жертвой следует вторая и так далее, пока его наконец не поймают. Посмотрите-ка на этот список. Отравителя губит его собственная натура. Вы или я можем застрелить, пырнуть ножом, огреть дубинкой или задушить. Однако ни блестящая игрушка-револьвер, ни сверкающий острый кинжал, ни трость, налитая свинцом, ни шелковый носовой платок не заворожат нас до такой степени, что мы не сможем с ними расстаться и будем время от времени пускать их в дело. А отравитель именно так и поступит.

Даже первая его попытка сопряжена с большим риском. Это не просто риск, это тройной риск. В отличие от револьвера и ножа