За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— И никто из нас не был учителем, — сказала Наташа. — Но надо. Понимаешь: надо! Будем ликвидировать неграмотность. Мобилизуем всех малограмотных. Штаб культармейцев сколотим. Проснется деревня! Разбудим!

Большой зал губпарткома гудел, словно улей. Молодые парни и девушки заполнили до отказа все помещение. У сцены сидели прямо на полу, поджав под себя ноги. Наташа с Алексеем протиснулись вперед и зашли за кулисы. Тут Алексей сначала столкнулся с Русиным, секретарем комсомольской ячейки управления. Тот пригрозил ему пальцем.

— Хотел вздуть тебя, браток, да узнал, что именинник. Ладно, в следующий раз не увернешься.

— За что?

— Во! Он еще спрашивает! А тир? Мы ж договорились: персонально за него отвечать!

— Правда, договорились, а меня на операцию…

— Ладно, прощаю. Комиссар вон какой приказ накатал. И благодарность, и отпуск. Счастливчик!

Цыган и цыган. Черный. Смоляные кудри. Зубы как у молодого жеребчика. Не поймешь: смеется или сердится.

— Слушай… Неужели ты бездельничать будешь столько дней? А? Вот и крутись в тире.

— А как же с этим делом? — Лешка кивнул в зал.

— Поедешь? Правильно! — хлопнул по спине Алексея беспокойный секретарь.

За стол президиума вышли из боковой двери Наташа, за ней Степан Иванович Чугуев, еще человек пять, которых Алексей не знал. И Русин пристроился к ним.

Общее собрание представителей городских комсомольских организаций открыла Наташа. Она взмахнула обеими руками и запела:

Смело, товарищи, в ногу…

Зал подхватил боевую песню, выплеснул ее наружу. С карнизов высокого здания и соседних через улицу домов вспорхнули стаи голубей.

В царство свободы дорогу Грудью проложим себе, —

гремела, звала песня, приятно вздымая сердце.

Ребята пели вдохновенно… Лица их были серьезны, сосредоточенны. Песня клятвой жила в их глазах. Вот белокурая девушка в белом свитере. Она стояла в проходе вместе с другими, глядя прямо перед собой, и пела. Незаметная, скромная… Такие, кажется, никогда в жизни не соврут, не обманут… Приятно было с ней Алексею. И пробыли-то вместе минут десять там в горкоме, да пока шли сюда. Что-то взволновало его. Опалило непонятной радостью. И вот эта радость до сих пор пьяняще обносит голову. «Кто она? Как хоть ее звать-то?» — выстукивает сердце.

После выступления Степана Ивановича Чугуева ребята стали делиться на бригады.

Уже темнело, когда Сокол забежал в управление. Тут работа не прекращалась ни днем, ни ночью. Почти во всех окнах трехэтажного приземистого здания горел огонь. Алексей отыскал на втором этаже окна Боброва. «Ну, теперь, наверно, он совсем перестанет отдыхать, — подумал Сокол. — Не одна прядка седых волос появится».

Дежурный, узнав Алексея, поторопил его.

— У Сосновского собираются… Поторопись, Сокол, — бросил он озабоченно, оглядывая парня.

— Бобров там?

— Пока у себя.

— К нему забегу. Ведь я в отпуске!

— Счастливчик!

И чего это они все, будто сговорились: счастливчик, счастливчик… Подумаешь — отпуск! И тут понял: работают все на износ. И Наташа, и Мироныч, и Чугуев… А уж тут в управлении, и говорить не приходится.

— А вот не нужен мне этот отпуск! — проговорил он вслух, подходя к кабинету Боброва. — Не изработался!

Перед глазами мелькнула дощечка, строгие буквы: «Нач. КРО». Не заметил, как открыл дверь и последние слова, оказалось, произнес на пороге. И тут только сообразил, что не постучался. Остановился в двери, стоит. Бобров вскинул брови на него, устало бросил:

— Ну чего стоишь? Раз уж такой смелый стал, что врываешься в любое время суток, давай надоедай, мешай…

— Я не хотел, Виктор Петрович, просто так получилось. Отказываюсь я от отпуска, — прошел он к окну, сел на стул.

— Здорово! Как же ты можешь нарушить приказ начальника? Что бывает за нарушение приказа командира в армии?

— Всяко. Может и трибунал, — опешил Алексей.

— Ну вот. А ты у нас теперь в штате. Это значит, что уже имеешь право носить отличие и полное обмундирование. Кстати, сходишь завтра к начхозу и закажешь все по себе. Ну, что еще?

— Хотел ехать в деревню с комсомольскими бригадами. А потом дядя Степа посоветовал согласовать. И вообще… раздумал я… Время не то.

Бобров прошелся по кабинету. И, приняв решение, требовательно сказал:

— Вот что… Сколько, Алексей, у тебя классов и коридоров было?

— У меня-то? Классов, пожалуй, поменьше, а коридоров побольше, — усмехнулся Алексей, опуская голову и теребя газету. — Четыре с горем пополам…

— Ну это еще терпимо. Можешь найти репетитора, чтобы он тебя на рабфак подготовил?

Алексей растерянно посмотрел на своего начальника. Пожал плечами.

— А ты сходи в горком комсомола… Мы посмотрим тоже, вроде шефства. Может, закрепят за тобой грамотного человека. Он поможет поступить на вечерний курс. Днем будешь помогать следователям, вечером учиться. Так посоветовало начальство. Не согнет тебя от такой нагрузки?

— Да что вы, Виктор Петрович! — обрадовался Сокол. — Хоть в пять рабфаков зараз!

— Ну, ну, прыткий какой… А ты знаешь, что такое суффиксы? — Бобров хитро блеснул глазами, повеселел вроде.

— Не знаю, — сознался Алексей.

— Тот-то и оно… Как дойдешь до них да поплаваешь, будто в днепровских плавнях, тогда поймешь, что такое грамота… Они у меня в печенке второй год сидят, эти суффиксы. — Он сел за стол. Закурил. Мирно сознался: — Грызу их ночами, когда время позволяет…

— Ну и я буду, Виктор Петрович! Небось не вырвутся эти суффиксы. Поймаю.

— Давай, давай. Вот в эти свободные дни нажми. Понял?

— Понял! — бодро вскочил Алексей и, козырнув, вышел из кабинета.

В этот же вечер Алексей по пути забежал к Ишутиным. Мироныч ковырялся со старым валенком, «присобачивая», как он выразился, кожаные заплаты на задники. Узнав Алексеев голос, Наташа позвала его из горницы:

— Заходи… У меня завал писанины. Может, поможешь? А завтра к 12-00 на вокзал и по селам.

Алексей рассказал о цели своего прихода.

— Приказ, Наташа… Сама знаешь.

— Да что ты, оправдываешься, что ли? Приказ — значит приказ. Так, стало быть, надо… А жаль. Правда, Лешка, жаль. Вместе бы… И весело, и вообще. Знаешь! — она тряхнула стриженым горшочком и на минуту задумалась. — А учиться — это хорошо. Я б сама могла помочь тебе, но занята по горло. Хотя стоп! Есть девочка! У нее как раз мать приболела, учительница с рабфака. Да ты видел ее, — продолжала Наташа. — Белокурая такая. Ксеня Пархоменко. — И значительно: — У нее дядя знаменитым командиром был на Украине, Махно громил… Александр Пархоменко. Отец ее учитель, кажется, социал-демократом был. Одним словом, наш человек. В революции участвовал.

— А… Она разве не едет с вами? —