Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

Трифонов злобно зыркнул на Гурова и промолчал. И снова в помещении повисла тишина.

— Не хотите отвечать, — понятливо кивнул Гуров. — Тогда, может, ответите все-таки, куда вы увезли Василия Скачкова? Его самого или его тело.

— Врешь, начальник, — с холодным прищуром и косой улыбкой Трифонов посмотрел прямо в глаза Гурову.

Теперь перед Львом Ивановичем сидел не просто хорошо одетый мужчина средних лет. Скорее он напоминал Гурову матерого волка, уверенного в себе и своей волчьей хватке.

— Меня на понт не возьмешь. Не тот я человек, чтобы меня на такие понты, как убийство, так просто взять. Мои руки никогда не были в крови. Я в законе…

— Не рано ли себя короновал? — перебил его Лев Иванович. — Ты, Трифон, может быть, и авторитет, но до вора в законе, каким является твой дядя Коншин Борис Игнатьевич, тебе еще далеко. Поэтому или ты мне сейчас всю историю как есть рассказываешь, или…

Гуров замолчал и пристально стал смотреть в глаза Трифонову. Тот какое-то время тоже смотрел на Гурова, не отрывая взгляда, но потом все-таки отвернулся и уставился в окно.

— Не хочешь, значит, говорить. — Гуров окончательно перешел с Трифоновым на «ты».

— Мне нечего сказать. Отведите меня обратно в камеру.

Трифонов встал и пошел к двери. Дверь открылась, и на пороге появился охранник.

— Отведите его обратно, — сказал Гуров.

Глава 16

— Вы уж меня извините, Борис Игнатьевич, что вот так вот вломился к вам без предварительного звонка, — поздоровавшись с Коншиным, добавил Лев Иванович, входя в полутемную, занавешенную плотными гардинами комнату, которая, судя по всему, была одновременно и библиотекой, и кабинетом в доме Сарацина.

Коншин легко встал с удобного, обтянутого красным велюром кресла и направился к Гурову, протянув руку и дружески отвечая на его приветствие:

— Лев Иванович, какими судьбами! Давненько не виделись. Даже и не ждал, что когда-нибудь снова придется свидеться. Какими такими неисповедимыми путями вы заехали к старику? Только не говорите мне, что соскучились и решили заглянуть на чашечку кофе, предаться воспоминаниям и прочую хотя и приятную, но глупую чушь, — рассмеялся он своей шутке.

— Хорошо, не буду, — сдержанно улыбнулся Лев Иванович. — Но от кофе не откажусь, — добавил он, зная привычки и слабости Коншина.

— Это правильно, — кивнул Борис Игнатьевич и крикнул, обращаясь куда-то вглубь квартиры: — Любушка, принеси нам кофе в кабинет!

Коншин подошел к окну, но шторы раздвигать не стал, а только включил еще один светильник в виде свечей, что висел на стене. В комнате стало светлее.

— Проходите, садитесь, — пригласил Гурова Сарацин и указал на кресло возле окна, рядом с которым стоял небольшой чайный столик и еще одно кресло. Сел сам.

Лев Иванович прошел и сел напротив хозяина. В комнате возникла некоторая пауза, но Коншин тут же прервал ее вопросом:

— Что случилось и в чем возникла ваша, Лев Иванович, нужда во мне? Насколько мне известно, вы все еще в седле и на пенсию не собираетесь?

— Скучно на пенсии, — ответил Гуров. В этот момент двери открылись, и в кабинет вошла миловидная женщина, которая на небольшой тележке ввезла в комнату кофейник, чашки и вазочку с печеньем.

— Прошу знакомиться — моя подруга жизни, так сказать, — отрекомендовал женщину Коншин. — Официально она мне не жена, сами понимаете. Мне официальная жена не полагается по статусу. Что поделать? Но если рассуждать фактически…

Коншин не договорил, сам переставил с тележки на столик все, что на ней стояло, и проводил женщину до дверей.

— Иди, милая, отдохни. Мы тут сами… В последнее время она стала много болеть, — посетовал он. — Не помогает даже лечение и морские ванны.

— А вы сами еще молодцом, — заметил Лев Иванович. — Сколько вам лет, если не секрет?

— Семьдесят девять. В следующем году юбилей справлю. Если доживу, конечно, — добавил он, смеясь. И потом, уже серьезно: — Все в руках божьих, Лев Иванович. Не так ли?

— Вы ведь неверующий, Борис Игнатьевич, — заметил Гуров. — По крайней мере, были.

— Все со временем меняется, — рассмеялся Коншин, разливая кофе по чашкам. — Раньше модно было быть коммунистом, а теперь — верующим. Но если честно, то страшно стало. Вот и подумал, а вдруг Он и вправду есть.

— Умирать страшно? — уточнил Лев Иванович.

— Не столько умирать, сколько оказаться после этой смерти в дураках, — усмехнулся Борис Игнатьевич. — Вот живешь и не думаешь — а что после будет. Не думаешь, пока возраст не придет задуматься. Мудрость — она со старостью только приходит.

— Это как сказать. К некоторым старость без мудрости приходит, — покачал головой Лев Иванович и, отхлебнув из чашки кофе, похвалил: — Кофе — изумительный! Как и тогда, когда я в первый раз с вами пришел знакомиться.

— А, помнишь еще! — погрозил ему пальцем Коншин и, сев в кресло, сразу стал серьезным. Спросил: — Ты ведь не старое пришел вспоминать, Лев Иванович?

— Я по поводу твоего племянника пришел поговорить, — решил взять быка за рога Гуров.

Он не стал скрывать цели своего визита и выложил Сарацину все начистоту. Знал, что, утаи он хотя бы один факт, старик, ума которому было не занимать, заподозрит его в неискренности и помогать откажется. Не стал Лев Иванович скрывать и того, что подозревает и самого Сарацина в том, что он в свое время помогал Карпухину-старшему замять убийство Генриха.

Выслушав его, старик долго молчал, потом встал и, подойдя к своему столу, что-то взял с него. Вернулся, держа в руках черно-белую фотографию. Протянул ее Гурову.

На фото были запечатлены молодые люди. Вернее, две пары — двое парней и двое девчат. В одном из парней Гуров, хотя и с трудом, узнал Сарацина и ту самую женщину, которая принесла кофе. Остальные двое, как Гуров догадался, были Иван Кириллович Карпухин и его жена.

— Когда-то давно, когда еще учились в институте на экономическом факультете, мы с Иваном познакомились с двумя девушками — Любой и Верой. Знаковые имена, правда? — спросил Коншин и, не дожидаясь от Гурова ответа, который, впрочем, ему и не был нужен, продолжил: — Мы продолжали дружить и после окончания учебы. Хотя на какое-то время судьба и раскидала нас не только по разным городам, но и по разным судьбам. Наверное, можно так сказать — по разным судьбам…

Коншин на минуту замолчал, задумался, потом снова заговорил:

— Встретились мы с Иваном в середине девяностых, когда Веры уже не было в живых, а Генрих был совсем еще мальцом. Иван один воспитывал его… Но это ты