Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

к нему голову Лев Иванович. — Бывало, ни дождь, ни мороз, ни адская жара не могли согнать тебя с берега и отвратить от рыбной ловли. А теперь что мы видим? Какой-то несчастный мелко моросящий дождик гонит тебя в тепло дома, как какую-то неженку.

— Не буду отрицать, — вздохнул Орлов. — Но сделаю некоторые уточнения по твоему высказыванию.

— Давай, уточняй, — согласился Лев Иванович.

— Во-первых — да, я старый уже, чтобы сидеть на дождике, пускай и мелком, моросящем. Но это не я сам, а мой застарелый радикулит ноет и требует тепла.

— Принимается, — кивнул Гуров.

— Во-вторых, — продолжил Орлов, — опять же не я, а мой организм явственно требует не просто тепла, а кое-чего погорячее…

— Горячего шоколада, например, — вставил Гуров.

— Тю, Лева, не стоит быть таким утонченным циником. С друзьями нужно быть проще, и тогда они к тебе потянутся не только за салфеткой, чтобы отереть накопившиеся на душе слезы, но и за более ценными вещами.

— За моим кошельком, что ли? — не выдержав, рассмеялся Лев Иванович.

— Ну тебя! — махнул рукой Петр Николаевич и стал выбирать леску из воды. — С тобой даже философствовать неинтересно. Ты все переводишь в шутку. А я тебе о высоких вещах пытаюсь сказать.

— Понял, — ответил Гуров, следуя примеру своего начальника и тоже сматывая леску на катушку. — Чтобы понять всю глубину твоей философии, Петр Николаевич, необходимо распечатать бутылочку коньяка. А она у нас в доме, под строгим присмотром Маши и Верочки. Идем разбираться в дебрях бытия. И ну эту рыбалку на фиг, как ты выразился.

— А, и тебя проняло! — победно воскликнул Орлов.

— А ты думаешь, что ты один такой старый? — добродушно огрызнулся Лев Иванович.

— А кто говорил, что я старый? — шутливо подмигнул ему Орлов. — Ты и говорил. А я — что? Я еще ничего, бодрый. Я еще о-го-го!

Оба рассмеялись и покинули берег, торопясь в тепло крячковской дачи, где их ждал завтрак и начатая еще со вчерашнего вечера бутылка настоящего армянского коньяка.

* * *

Прошла неделя с того дня, когда Борис Игнатьевич Коншин переговорил со своим племянником Ильей. Но из головы старого вора в законе никак не выходила фраза, сказанная ему в тот день Гуровым. Сказана она была не тогда, когда он выходил из кабинета, в котором и была у него встреча с Ильей, но несколько позже — когда Коншин уже садился в свой автомобиль, чтобы отправиться домой. Гуров вырос словно из-под земли и, открыв заднюю пассажирскую дверцу, наклонился к сидевшему за шофером Коншину.

— Вам не стоит рассчитывать на Трифона, — сказал Лев Иванович и, сразу же захлопнув дверцу, ушел.

Коншину и раньше приходила точно такая же мысль, но он отгонял ее, зная, что Илья не годится для серьезных дел и не сможет заменить его, Сарацина. Вот и теперь эта мысль о несостоятельности Трифона пришла ему на ум, когда он открыл свой ноутбук и, войдя в интернет, прочел в сводках МВД о задержании одного из самых богатых людей Подмосковья — Мещерского Генриха Ивановича, которого подозревали в нарушении сразу нескольких статей закона, в том числе и в старом, десятилетней давности, убийстве.

— Генрих, Генрих, — покачал головой Борис Игнатьевич. — Говорил ведь я тебе — не высовывайся. Сиди тихо и не отсвечивай, раз не хочешь отдавать денег лоху. Не послушал ты меня, и вот итог. И ты, Илюха, тоже дурак. Друг не всегда должен выполнять просьбу друга, если точно знает, что это может навредить им обоим. А ты — или не знал, или оказался настолько глуп, что согласился на уговоры Генриха выкрасть этого Скачкова. И как ему это помогло? Никак не помогло. Даже наоборот…

Сарацин взял в руки старую фотографию в рамке, которая стояла у него на столе, и, с грустью глядя на нее, добавил:

— М-да, времена меняются, Ваня. И меняются они не в лучшую сторону.

Ядовитая приправа

Повесть

Пролог

Воздух в VIP-зале «Императорского вкуса» был густым, дорогим и абсолютно неподвижным. Он пах старым коньяком, воском для полировки красного дерева и едва уловимым горьковатым ароматом устриц, застывшим в пространстве, будто время здесь остановилось. Громадная люстра из богемского хрусталя, на сотню огней, отражалась в идеально натертом паркете, создавая иллюзию звездного неба под ногами. На стенах, обитых тканями глубокого индиго, висели подлинники художников второй половины XX века. В центре зала, за круглым столом, покрытым белоснежной скатертью из дамасского льна, сидел человек.

Олег Верещагин сидел неестественно прямо, будто на важном совещании, а не за ужином. Его правая рука, изящная, с длинными пальцами повара-виртуоза, лежала на краю тарелки, едва касаясь вилки из матового серебра. На запястье виднелись легкие белые шрамы — следы от случайных порезов, хроника двадцати лет у разделочного стола. Левая рука безвольно покоилась на колене. Голова была чуть запрокинута, взгляд широко раскрытых, остекленевших голубых глаз устремился куда-то вверх, на резные плафоны люстры. Кожа лица приобрела странный, неравномерный оттенок — не синюшный, как при удушье, и не мертвенно-белый, а скорее серовато-лиловый, будто под ней погас свет. На губах, тонких и обычно поджатых в выражении сосредоточенности, не было ни пены, ни следов рвоты. Только крошечная, едва заметная капля слюны застыла в уголке рта. Он был одет в идеально сидящий темно-серый костюм, шелковый галстук был ослаблен ровно настолько, насколько это прилично после долгого дня. Ни один волосок его тщательно уложенной седины не выбивался из прически. Это была голова человека, привыкшего к вниманию и контролю, чье лицо не раз мелькало в гастрономических обзорах и на светских раутах. А теперь это было просто лицо, с которого навсегда сошло все выражение.

Перед ним стояло блюдо. Его блюдо. Фирменный салат «Императора»: тартар из мраморной говядины, трюфельная стружка, микрогрин, лепестки съедобных цветов и несколько идеальных, полупрозрачных устриц, уложенных по кругу, как драгоценные жемчужины. Блюдо выглядело нетронутым, приготовленным для фотографии в глянцевом журнале. Вилка, однако, была воткнута в самую его сердцевину — единственное свидетельство того, что первый, роковой укус был сделан.

Владелец ресторана, Михаил Сергеевич Доронин, стоял в трех шагах от стола, закусив до боли нижнюю губу. Его ладони, большие, мясистые, с массивным перстнем на мизинце, сжимались и разжимались в такт бешено колотившемуся сердцу. Он смотрел не на тело, а на этот абсурдный спектакль: величайший шеф-повар его ресторана, да что уж там, всей страны сидит замертво перед своим же шедевром. Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке: «Сердце. Должно быть, сердце. У