Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

Гуров почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Сигналы». Это слово в устах Орлова всегда означало одно: давление. Кто-то влиятельный уже заинтересовался этим делом и хотел бы, чтобы оно было закрыто или, на худой конец, спущено на тормозах.

— Какие сигналы? — спросил Крячко, не скрывая раздражения. — Убийство есть убийство.

— Сигналы о том, что не стоит раздувать из этого историю, — отрезал Орлов. — Что ресторан — заведение респектабельное, клиентура — люди с положением. Что возможные «неудобные» находки в ходе расследования могут навредить репутации… не только заведения. Доронин, судя по всему, имеет серьезные связи. Он уже отработал первый круг, но теперь, после переквалификации, дело попало к нам. И на нас будет давить второй круг. Более высокий.

Генерал посмотрел на Гурова, и в его взгляде была не просьба, а констатация факта.

— Я вас предупреждаю официально, как начальник: дело сложное, с политическим подтекстом. Расследование будет саботироваться на всех уровнях, которые могут быть куплены или запуганы. Но я вас же предупреждаю и неофициально, как ваш друг и сослуживец: если вы возьметесь, будьте готовы к войне. И ведите ее чисто. Безупречно чисто. Потому что любая ваша процессуальная ошибка станет поводом для того, чтобы вырвать дело из ваших рук и похоронить его.

Внутри Гурова что-то екнуло. Он слышал эти слова раньше. Вспомнилось другое дело, три года назад. Коррупционная схема в строительном департаменте. Тогда тоже были «сигналы». Тогда он тоже вел себя «чисто». Но тогда чистоты оказалось недостаточно. Нашлись люди, которые смогли обрушить всю цепочку доказательств, сославшись на «технические нарушения» при сборе улик. Дело развалилось, а главные фигуранты отделались условными сроками или вовсе вышли сухими из воды. Он тогда почувствовал себя не оперативником, а мальчиком для битья, которого система использовала, чтобы создать видимость работы, а потом выбросила. Это чувство — горький привкус беспомощности — вернулось к нему сейчас, с новой силой. Но вместе с ним вернулось и упрямое, почти иррациональное желание доказать, что можно иначе. Что если идеально соблюдать букву закона, то система, как ни парадоксально, может стать твоим союзником. Или, по крайней мере, нельзя будет найти формальный повод для остановки.

— Мы беремся, — тихо, но четко сказал Гуров. Он не смотрел на Крячко, но знал, что тот его поддержит. — Но мы будем работать строго по УПК. Каждый наш шаг, каждый запрос, каждый осмотр — с санкциями, с протоколами, с видеозаписью. Пусть пытаются саботировать. Мы создадим такой бумажный и цифровой след, что любая попытка вмешательства будет сама по себе статьей.

Орлов медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с усталой грустью. Он понимал Гурова. Понимал его идеализм, который в их профессии был скорее проклятием, чем благословением. И понимал, что другого такого человека, чтобы поручить это дело, у него просто нет.

— Хорошо, — сказал генерал и потушил сигарету. — Материалы дела будут у вас в течение часа. Первичные протоколы, заключение эксперта по токсину, показания владельца Доронина и персонала, которых успели опросить. Дежурный офицер Артемьев будет вашим основным контактом на начальном этапе — он честный и въедливый. Используйте его. Но помните: давление будет. Оно уже идет.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Гуров и Крячко встали. Когда они уже направлялись к двери, Орлов добавил, не глядя на них:

— И, ребята… Будьте осторожны. Не только с уликами. Друг с другом. Подставлять будут всех, кто рядом.

Дверь закрылась за ними с мягким щелчком. Они оказались в длинном пустом коридоре с казенным линолеумом на полу и рядами дверей с табличками. Тишина была густой, давящей. Крячко первым нарушил ее:

— Ну что, Лев, начинается, да? — В его голосе звучало знакомое Гурову сочетание азарта и напряжения. — «Эпсилон-12». Звучит как-то по-лабораторному. Не как яд кустаря-одиночки.

— Именно, — отозвался Гуров, медленно двигаясь к лифту. Его мысли уже работали, раскладывая по полочкам скудную информацию. — Специальные знания. Значит, либо у убийцы есть химическое образование, либо доступ к такому веществу. Либо он нанял специалиста. В любом случае мотив должен быть серьезным. Не бытовая ссора.

— Деньги, — коротко бросил Крячко, нажимая кнопку вызова лифта. — Элитный ресторан, знаменитый шеф. Там обороты большие. Или репутация, которая тоже деньги.

— Возможно, — сказал Гуров. — Но не спеши. Пока у нас только факт убийства и давление сверху. Все остальное — домыслы.

Лифт прибыл с тихим гулом. Они вошли в кабину. Дверь закрылась, отсекая коридор. В тесном пространстве стало еще тише.

— Слушай, Стас, — Гуров повернулся к напарнику, глядя ему прямо в глаза, — Орлов не зря предупредил о чистоте. Это не просто рекомендация. Это наша единственная защита. С этого момента мы действуем так, будто за нами следят видеокамеры и аудиозапись ведется круглосуточно. Каждый наш разговор с потенциальными свидетелями, каждое изъятие — только с понятыми, только с санкцией прокурора, если требуется. Мы не даем ни малейшего повода для обвинений в нарушении процессуальных норм. Потому что повод ищут. И найдут, если мы будем неосторожны.

Крячко слушал, серьезно кивая. Его обычная импульсивность куда-то испарилась, уступив место сосредоточенности. Он понимал. Он тоже помнил то проваленное дело три года назад. Помнил, как их с Гуровым потом вызывали на ковер, как тыкали носом в мелкие недочеты, раздувая их до размеров катастрофы.

— Понял, — сказал он твердо. — Никаких коротких путей. Только Уголовно-процессуальный кодекс, как Библия. Но, Лев, если давление будет на самих понятых или на экспертов? Если откажут в санкции?

— Тогда будем действовать через суд, — холодно ответил Гуров. — Будем апеллировать к закону. Это долго, нудно, но это легально. И это создает документальный след о противодействии. Наша задача — не только найти убийцу. Наша задача — провести расследование так, чтобы его невозможно было похоронить, не нарушив при этом десятка других законов. Чтобы те, кто пытается давить, сами попали в ловушку.

Лифт остановился на их этаже. Дверь открылась.

Выйдя в коридор оперативного отдела, Гуров почувствовал, как атмосфера сменилась. Здесь пахло кофе, бумагой и усталостью. За полуоткрытыми дверьми слышались обрывки разговоров, стук клавиатур. Обычная рабочая суета. Но для него сейчас все это казалось декорацией. За ней скрывалась другая реальность — реальность войны. Войны не с преступником, которого еще предстояло вычислить, а с системой, которая уже мобилизовалась, чтобы скрыть правду. Дело Верещагина было не просто уголовным делом. Оно было пробным камнем. Проверкой на прочность для него лично и для того, во что он еще пытался верить: в силу