Марионетка - Николай Владимирович Андреев

Романов задумался. Стараясь ни в чем не солгать и вместе с тем не проговориться, до какого состояния ничтожества довел его Демиург, произнес туманную фразу о том, что у маньяков масок на лице штук, наверное, по сто и заглянуть под них ему еще не удалось.

– А что касается того, как я его одурачил? – Тут Романов решил вообще ничего не скрывать. – Я, Игорь, никого не дурачил. Демиург подумал, что я не представляю для него опасности, и отпустил меня. Но он ошибся. И это я ему скоро докажу.

Судя по выражению лица, ответ Игоря не удовлетворил. Он с кислым выражением лица натянул на голову шапку и, пожелав доброй ночи, тихо вышел.

«Ну и пусть! – не стал ни о чем жалеть Романов. – По крайней мере, мне нечего стыдиться – я рассказал так, как было на самом деле… Или почти так».

Романов по-прежнему не мог спать. Стоило ему, не выключая ночника, лечь в постель и закрыть глаза, как в ту же секунду оказывался на полу в квартире Январского.

«В том, что случилось, вам, Василий Сергеевич, кроме себя, винить некого…»

«Вы же ремесленник…»

«Да за одно только выражение „Страх смерти ничто в сравнении с самой смертью!“ вас надо выгнать из союза писателей и предать казни…»

«Как же я вас всех ненавижу!»

Романов открыл глаза. Посмотрев на пол, поблагодарил Бога за то, что под ним – не пол квартиры Январского, встал, оделся и сел в кресло перед выключенным телевизором.

Внезапно затрезвонил стоявший на журнальном столике телефон. Романов посмотрел на настенные часы, показывающие половину двенадцатого, протянул руку к трубке и тут же испуганно отдернул. По тому, как звучал звонок – надрывно, тревожно, словно хотел предупредить об опасности, – решил, что знает, кто звонит ему в столь позднее время.

Романов втянул ноги в кресло. Отодвинул кончиками пальцев телефон и, мысленно попросив его замолчать, заткнул ладонями уши. Телефон послушался – умолк. Однако не прошло минуты, как затрезвонил вновь.

На этот раз звонок, казалось, звучал пронзительно-резко, угрожающе и зло, так, словно у человека на другом конце провода заканчивалось терпение, а вместе с ним время, когда еще не поздно уладить миром дело, ради которого он звонил.

Не выдержав, Романов схватил трубку.

– Алло! Не разбудил? – услышал уже ставший знакомым раздраженный голос.

Романов молчал – не знал: стоит ли ему разговаривать с Демиургом, а если стоит, о чем разговаривать и как.

– Извините, Василий Сергеевич, если побеспокоил. Но тогда у Январского не было возможности выслушать вас.

– Что вы хотите услышать от меня? – прошептал Романов. – То, что смерть – ничто в сравнении со страхом смерти? Я всё понял. Да, она – ничто… Этого достаточно?

И тут же подумал: «Только бы сейчас он не принялся доказывать мне, что человек, ради того чтобы не умереть, с готовностью согласится на мучения и страх! Только бы он…»

– Значит, вы изменили свое мнение?

– Изменил… да.

– А самому нельзя было додуматься?

Романов молчал.

– Эх, Василий Сергеевич, Василий Сергеевич! – вздохнул Демиург. – Вычурность – вот ваша беда и беда таких, как вы, модных литераторов. Ради красного словца, красивой фразы вы, и такие, как вы, готовы исказить идею и принести в жертву здравый смысл… Вы понимаете, о чем я?

– Нет, – прошептал Романов. – Простите, что вам от меня еще нужно?

«Только бы он сейчас не принялся доказывать мне…»

– Я вам скажу, что. Вы, наверное, будете удивлены, но вы мне интересны! Да-да! В нашем Мухосранске, как вам должно быть известно, интересных людей крайне мало. А точнее говоря: их совсем нет! Кругом, куда ни кинь, одна воинствующая серость, одна тупая ограниченность, невежество…

Романов осторожно перебил Демиурга. Спросил, чем же он ему интересен.

– Чем? – переспросил Демиург. – Тем, что я так до конца и не понял, что вы за человек. С одной стороны, вы чванливы и хотите выглядеть значимее, чем есть на самом деле. Вы пользуетесь незаслуженной известностью и пьете, как говорил Светлов, не по таланту…

– Простите! С чего вы взяли, что у меня нет таланта?

Словно ожидая этого вопроса, Демиург принялся с жаром говорить о том, что бесталанные люди отличаются от истинно талантливых тем, что никогда, ни при каких неудачах, не сомневаются в своей талантливости. И потому случайно выпавшие почести, чины, звания воспринимают ими как само собой разумеющееся.

– Но вы… Почему вы отказались от должности главного редактора «Губернских ведомостей»?

– По-вашему, я должен был согласиться?

Вопрос, заданный Романовым, заставил Демиурга задуматься. Он помолчал несколько секунд и высказал мнение, что человек с таким набором качеств, как то: высокомерие, лицемерие, чванство и тому подобное – просто обязан был принять это предложение.

Романов переложил телефонную трубку в другую руку и, стараясь говорить тихо, спокойно, как разговаривают сиделки с больными во время затянувшегося кризиса, сказал о том, что главная причина, из-за которой он отказался занять должность главного редактора, заключалась в условии работодателя – поддержать на губернаторских выборах Барыкина.

– У вас были свои предпочтения?

– Нет, что вы! По большому счету мне все равно, кто у нас станет следующим губернатором, – ни за одного из нынешних кандидатов я голосовать не стану. Дело в том, что главный редактор «Губернских ведомостей» обязан озвучивать идеологию, проводимую руководством области. А после того как руководство области решило поддержать на губернаторских выборах Барыкина, мне более-менее стало ясно, что это будет за идеология и в чем ее смысл. Я отказался и нисколько об этом не жалею.

Демиург после небольшого молчания сказал, что хотел бы поговорить на эту тему подольше, будь у него другое настроение.

– Что-то случилось?

Романов спросил и ахнул. За разговорами об интересе, проявленном к нему Демиургом, он совсем забыл не только о том, что разговаривает с самым кровожадным маньяком в истории города, но и о том, что этот маньяк буквально несколько часов назад, видимо, совершил еще одно преступление.

– Да, – ответил Демиург. – Случилось.

– Вы убили человека.

– Свидетеля.

– Значит, до этого кого-то еще?

– Кого-то еще – не считается, – произнес раздраженным голосом Демиург. – Кого-то еще я не убил, а отыграл! Разницу чувствуете? А эту девушку-свидетеля я действительно убил. И мне сейчас плохо.

Романов не знал, что делать. Надо было, считал он, как-то разрядить ситуацию, сказать что-нибудь, желательно умное. Но что? Попрекать его он боялся, утешать – стыдился, а морализировать после того, как почти шестнадцать часов пролежал, связанный по рукам и ногам, на полу рядом с трупом, раз и навсегда зарекся.

– Ладно, чего теперь