Люди и звери - Александр Трусов

к фургону. Он еще не совсем остыл, даже после того, как был облит пожарной пеной и простоял некоторое время под холодным дождем, и капли изредка шипели, попадая на горячий капот. Температура, очевидно, была настолько сильной, что корпус валявшейся на мостовой видеокамеры расплавился почти полностью.

Я не мог до конца быть уверен, пострадала ли в этом происшествии и Татьяна. Надписи на фургоне не было, и он мог принадлежать какому угодно телеканалу. Но ни один из ее телефонов не отвечал, ни домашний, ни мобильный. С каждой минутой я все сильнее склонялся к мысли, что произошло непоправимое.

От врачей «скорой помощи» я узнал, что всех пострадавших увезли в Мариинскую больницу, а получивших разной степени тяжести ожоги журналистов – в ожоговое отделение Военно-медицинской Академии. Я вернулся к Исаакиевскому собору к ожидавшему меня таксисту, отвез Мурча домой к Татьяне и на том же такси поехал на Загородный проспект. Пересчитав деньги, пожилой водитель протянул мне сдачу и задумчиво сказал:

– Я вот что думаю, командир. Если бы не наша привычка играть в свободу, такого бы безобразия не было. Путину надо удержать страну. Любой ценой. Иначе все мы после выборов окажемся в заднице.

– Можно подумать, мы сейчас в другом месте, – хмуро ответил я и захлопнул дверцу.

Я не хотел приезжать сюда. Не хотел до такой степени, что ноги мои дрожали, а в горле пересохло, когда я ждал в приемном отделении дежурного врача. Простыни в желтых пятнах на каталках, покрытый зеленой клеенкой металлический стол, перепачканные кровью и грязью клочки ваты в мусорном ведре, острый больничный запах создавали острое ощущение того, что я нахожусь в преддверии ада. И хотя я часто посещал больницы и морги, в этот раз я чувствовал себя совсем по-другому. Наверно потому, что, может быть, именно в эту минуту где-то в глубине этого здания мучался и страдал от непереносимой боли близкий мне человек.

Хмурый врач велел выдать мне больничный халат и повел за собой на третий этаж. Задержавшись у двери палаты, он недовольно посмотрел на меня и предупредил:

– Она не в том состоянии, чтобы ее допрашивать. Ей сейчас больше нужен священник, а не следователь.

– Я хочу только взглянуть на нее.

– Вряд ли вам это поможет. На лице у нее пострадало не менее сорока процентов кожи. Впрочем, если вам так необходимо опознать ее, попробуйте.

Мы вошли в палату. Больше всего я боялся, что сразу узнаю Татьяну. Но лежавший на кровати человек не был похож даже на женщину. Под толстым слоем бинтов, марлевых тампонов и пропитанной мазью ваты практически не было видно ни одного живого места. Человек был без сознания.

У меня перехватило горло.

– Она выживет?

– Не знаю, – врач равнодушно пожал плечами. – Ей повезло меньше всех. Она сидела на заднем сиденье, а когда смогла выбраться из машины, одежда на ней уже горела. Никто из ее коллег не догадался пропустить ее вперед.

– Они назвали ее фамилию?

– Конечно. Мы все записали – фамилию, имя, адрес. Можете проверить в регистратуре. И мужу сообщили. Он скоро должен подъехать.

– Мужу? – я обернулся к стоявшему за моей спиной врачу. – Она замужем?

Он молча кивнул. Несмотря на присутствие рядом умирающего человека, я вдруг почувствовал огромное облегчение. Очевидно, врач заметил что-то такое в моих глазах, потому что с сомнением спросил:

– Вы сможете найти того, кто это сделал?

– Вполне возможно. Мы уже задержали несколько человек.

– Человек? Такое могли сделать только звери.

– Нет, доктор. Это сделали люди. Звери не способны на подобную «человечность».

                              * * *

Я неторопливо шел по Адмиралтейской набережной по направлению к Дворцовому мосту. Усиливающийся день ото дня ветер отогнал тяжелую пелену фиолетово-черных туч на восток, и на какое-то время унылый, затянувшийся на несколько суток дождь прекратился. Холодная, подернутая крупной рябью вода захлестывала нижние ступени спускающихся к реке лестниц. В последнее время я все чаще обращал внимание на уровень воды и, как мне казалось, замечал, что с каждым днем он поднимается на несколько сантиметров. Я не мог завыть как собака, не мог почувствовать приближающуюся беду, в отличие от Таниной таксы, которая, после того как я принес Мурча, попробовала показать ему кто в этой квартире главный, получила от него пару раз по носу тяжелой лапой и вернулась, обиженная, на свой пост у окна, чтобы выть на мрачно катившую унылые воды Неву.

Я уже второй день не выходил из квартиры, ожидая, что Татьяна или придет, или позвонит, но ее до сих пор не было. В телестудии мне сообщили, что Волович на работе не появлялась, и где она сейчас может быть никто не знает. Да, она тоже должна была делать репортаж во время митинга на Дворцовой площади, но ни ее, ни сопровождавшего ее оператора со вчерашнего дня никто не видел. Проверять больницы или заявить в милицию руководство телеканала, как я понял, не собиралось. По крайней мере, пока.

В конце концов, мне надоело сидеть в четырех стенах, слушая заунывный собачий вой и протяжные вопли голодного кота, и я вышел на улицу.

Я стоял, опираясь локтями о гранитный парапет, и смотрел в черную воду, когда за моей спиной мужской голос произнес хриплым картавым голосом:

– Здравствуйте, Александр Викторович. Не самое удачное время для прогулок.

Я обернулся. Передо мной стоял высокий худой мужчина примерно одного со мной возраста с коротко стриженными седыми волосами. Его коричневая кожаная куртка была расстегнута, и я невольно задержал на ней взгляд, машинально проверяя, не оттопыривается ли она.

– Я не вооружен, – он перехватил мой взгляд. – Так же как и вы. Ни к чему носить оружие на встречу с человеком, с которым собираешься просто поговорить.

– Я уже имел неосторожность побеседовать с вашими друзьями.

– Да какие они друзья, – он поморщился. – Дешевое быдло. Они не имели полномочий так поступать с вами. Я был бы вам признателен, если бы вы расценили это происшествие как недоразумение.

– Смешно, – я повернулся к нему спиной и снова склонился над рекой. – Что может быть глупее, чем умереть по недоразумению.

– Но вы же не