Люди и звери - Александр Трусов

Один из них был высоким худым стариком лет шестидесяти, – он вдруг криво усмехнулся. – Подумать только, мне сейчас почти столько же сколько было ему, а я себя стариком не считаю. Другой был невысоким сорокалетним мужчиной. Они закрылись у отца в кабинете и о чем-то беседовали минут двадцать. Я не прислушивался. К отцу часто приходили какие-то люди, многих из которых я прежде никогда не видел. Он в то время возглавлял секретную лабораторию оборонного НИИ, экспериментировал с новыми видами взрывчатых веществ. Поэтому у нас в семье не было принято задавать лишних вопросов. Я сидел в своей комнате и готовился к экзамену по математике, когда услышал, что отец зовет меня. Окна в кабинете были зашторены, но даже в полумраке я обратил внимание на неестественную бледность отца, на то, как нервно подрагивает его левая рука с уродливым шрамом. Он сидел за своим столом, рассматривая какие-то бумаги, а его гости расположились напротив в широких кожаных креслах. Когда я вошел, они замолчали и изучающее посмотрели на меня. «Я хочу, чтобы ты принес альбом с моими военными фотографиями», – попросил отец. Дело в том, что домашним архивом в нашей семье занималась мать, поэтому все фотографии, в том числе и отцовские, она хранила на отдельной полке в своем шкафу. Когда я вернулся с фотоальбомом, они склонились над столом и внимательно, не спеша переворачивая страницы, стали рассматривать старые, но еще не успевшие пожелтеть от времени фотокарточки. Мне стало любопытно и, так как меня никто не выгонял, я подошел ближе и заглянул в альбом через плечо отца. Я редко рассматривал отцовские фотографии, так как был тогда еще молод и глуп, и меня гораздо больше интересовала пятнадцатилетняя Марина из соседнего подъезда, чем прошлое моего отца, но все-таки я помнил, что в молодости, которая пришлась на военные годы, отец был невероятно красив. Высокий, подтянутый, черноволосый. Он и в конце шестидесятых, когда ему было сорок с лишним, выглядел неплохо. Неудивительно, что моя мать, не раздумывая, согласилась за него выйти. Удивительно было другое. То, что отец, прекрасно зная, что сожительство еврея с не еврейкой, пусть даже и узаконенное государством, не считается иудеями настоящим браком, всю жизнь трепетно относился к матери. По-видимому, он действительно любил ее. Ладно, оставим в покое мою несчастную мать. В семнадцать лет меня не заботила ни она, ни наши семейные проблемы. Я разглядывал фотографии, но они, почему-то, не вызывали у меня чувства гордости за воевавшего отца. Он перевернул очередную страницу, и я увидел на фотографиях собак. Одни вынюхивали мины в снегу, другие ползли с привязанными к спине мешками, третьи просто сидели у ног своих инструкторов. Старик придвинулся ближе. Я заметил, как его глаза, хищно сверкнувшие за стеклами очков, буквально впились в эти снимки. «Где он?», – резко спросил он отца. Отец молча указал пальцем на одну из фотографий, на которой был запечатлен инструктор со своей собакой. Я подумал, что они ищут старого фронтового товарища, но ошибся. «Он действительно огромен», – тихо произнес сорокалетний мужчина. И тогда я перестал рассматривать немолодого сержанта в перетянутом ремнями полушубке и обратил внимание на собаку. Этот черный пес и вправду был очень большой. В сидячем положении он доставал стоявшему рядом человеку до живота. Его широкая голова с узкой вытянутой мордой была повернута в профиль, и было видно, что он смотрит куда-то в сторону, не обращая внимания ни на своего проводника, ни на то, что его сейчас фотографируют. «Не знаю, – произнес старик. – Я не уверен. Снимок не слишком хорошего качества». «Не понимаю, что вас не устраивает, – раздраженно бросил отец. – Говорю вам, что это может быть только он». «Судя по тому, что он смог выжить после такого, в этом нет никаких сомнений», – задумчиво произнес сорокалетний. Тут отец заметил, что я все еще рядом, и попытался выпроводить меня из кабинета, но старик остановил его. «Пусть остается. Пока он молод, но со временем может оказать нам неоценимую помощь». «Не стоит впутывать мальчика», – попытался возразить отец, но сделал он это как-то нерешительно. Я не узнавал его. По всему было видно, что этот старик имел над ним странную, необъяснимую власть. «Да какой он мальчик. Я в его годы уже людей ставил к стенке». Старик пододвинул ко мне альбом. «А ну-ка глянь, сынок. Не встречал ли ты где-нибудь такую или похожую собаку? Может быть во дворе или у кого-нибудь из школьных друзей? Это очень редкий экземпляр, полученный в результате скрещивания различных пород, и он нас очень интересует». Я еще раз посмотрел на снимок. Безусловно, такую собаку было бы трудно не узнать, даже если встретил ее всего лишь раз в жизни. Ее морда, скорее похожая не на волчью, а на лисью или шакалью, кого-то мне смутно напоминала. Но меня, увы, тогда больше интересовала математика и физика, а не история, поэтому я в тот момент ничего не мог вспомнить. Я отрицательно покачал головой. Я соврал им тогда. Дело в том, что года за четыре до этого мы с одноклассниками ездили в Пулково покататься на лыжах. Ради ненужной бравады я выбрал новый маршрут и скатился в заросший кустарником овраг. Как я тогда ничего не сломал себе, ума не приложу. А когда стал выкарабкиваться из сугроба, увидел на соседнем склоне собачью стаю. Их было немного, но вид у них был голодный и злобный. И они молчали. Нормальная собака перед нападением всегда предупредит, зарычит или залает, чтобы у тебя была возможность отступить. А эти молчали. Может они и не собирались нападать, но я не мог быть в этом уверен. Мои товарищи катались с другой стороны холма, я слышал их крики и смех, но позвать их я боялся. Я лежал в снегу, раскорячив обутые в лыжи ноги, и наблюдал за стаей. И тут появился он. Большой черный пес прошел в каких-нибудь пяти метрах от меня, пробрался через укрывавшие дно оврага глубокие сугробы и поднялся на противоположный склон. Это был очень большой зверь. Остальные собаки расступились, пропуская его вперед, и двинулись за ним следом. Самое удивительное, что я не слышал ни как он подошел, ни скрипа снега под его лапами, ни даже его дыхания. Был ли это тот же самый пес? Не знаю. Но тогда у отца в кабинете я каким-то чутьем чувствовал, что это так.

Шеф замолчал, чтобы выпить очередную рюмку и закусить ее куском обсыпанной сигаретным пеплом скумбрии.