Люди и звери - Александр Трусов

на его опущенную седую голову и чувствовал одновременно неприязнь, жалость и сочувствие. Мне было сейчас нелегко, я был почти раздавлен, но все равно я бы не хотел оказаться на его месте. Каждого из нас преследовали свои монстры, и я бы не поручился, что мои монстры были страшнее чем у него.

– Зачем ты его принес?

– Теперь он тебе понадобится.

– Я до сих пор не уверен, в кого я буду из него стрелять.

– Я знаю, – и он впервые посмотрел мне в глаза. – Может быть именно поэтому я сейчас здесь.

Мы снова замолчали. Мурч бесшумно появился на пороге, с осуждением посмотрел на то, как мы опрокидываем в себя очередные рюмки, и, очевидно поняв, что выпрашивать ужин пока бесполезно, так же тихо ушел. Я не пил уже полмесяца, поэтому захмелел достаточно быстро. А может быть просто внушил себе, что хмелею, потому что не мог, не хотел чувствовать присутствие рядом человека, которого до сих пор считал своим другом.

– И что ты намереваешься делать?

– Еще не знаю, – я наконец-то взял пистолет, проверил наличие патронов в обойме и убрал его в ящик кухонного шкафа. – Вся эта ситуация представляется мне бредовым фарсом, жуткой фантасмагорией, в которой чей-то воспаленный мозг отвел мне одну из главных ролей. Так не бывает.

– Это происходит на самом деле, Саша. Ты принимаешь это или не принимаешь.

– Принимаю что? Что в Санкт-Петербурге существует некая организация, одной из главных целей которой является уничтожение какой-то бродячей собаки? Смешно.

– Ты досмеешься, – он вытащил сигаретную пачку. – Можно?

– Кури, – я не знал где у Татьяны стоит пепельница, поэтому выскреб из консервной банки на тарелку остатки бланшированной скумбрии, вымыл банку под краном и поставил на стол. – Что посоветуешь? Бежать отсюда к чертовой матери?

– Я тебе это уже говорил, – он выпустил дым мне в лицо. – Только ты не воспользовался советом. Строил из себя мнимого мученика. Теперь пеняй на себя. Да никому не нужны ни твоя девчонка, ни твоя вшивая баба, ни даже ты сам! Тебя используют. Так же как и тысячи других идиотов в этой стране. А может быть и не только в ней. Как используют меня. Как использовали моего отца.

Последняя фраза меня заинтересовала. Я попытался сосредоточиться на ускользающей мысли, но не смог.

– Подожди. Ты имеешь ввиду, что…

– Я имею ввиду, что мой отец когда-то тоже должен был убить своего пса. И он до сих пор жив.

– Значит, если я соглашусь, то также как и твой отец могу рассчитывать на долгую и спокойную старость?

– Ты и впрямь идиот, – шеф снова себе налил. – Ты что, так ничего и не понял? Это та же самая собака!

Я смотрел на него, тщетно пытаясь вникнуть в смысл сказанного.

– Прошло шестьдесят лет. Никакая собака не сможет столько прожить.

– Почти семьдесят, – шеф окутал меня новой порцией дыма. – Такие собаки не умирают.

Я вспомнил, что то же самое говорил мне его отец.

Я встал из-за стола и отправился в ванную, где подставил голову под холодную воду, потом, не вытираясь, прошел в гостиную и включил телевизор, по которому показывали какую-то развлекательную передачу, вернулся на кухню и жадно выпил. Но, несмотря на все мои неосознанно совершаемые действия, чувство того, что привычный, окружавший меня до сих пор мир куда-то исчез, разбился, выбросил меня в потустороннюю реальность, не проходило.

– Как такое может быть?

– Ты меня спрашиваешь? Я не знаю. По крайней мере, мой отец в это верит.

– Он мне рассказывал, что уже в начале войны это был взрослый пес. Сколько же лет ему могло быть в 1941 году?

– Сколько бы ему тогда ни было, сейчас он такой же или почти такой же каким был семьдесят лет назад. Он не меняется.

– Ты его видел?

– Ты его видел! Ты же сам мне рассказывал об этом псе. И судя по твоему рассказу, он не был похож на обтянутый облезлой кожей рассыпающийся на ходу скелет.

Я вспомнил горячее дыхание над моим лицом, наждачную шершавость влажного языка, вылизывающего мне щеку, странный блеск глубоких, читающих мои мысли изумрудных глаз. Поверить, что этот зверь доживает как минимум вторые полстолетия, было невозможно.

– По-моему, вы все тут сошли с ума, – я потянулся к бутылке, опрокинув рукавом пустой бокал из-под сока, и снова наполнил рюмки. О своем решении бросить пить я старался не вспоминать.

– Возможно, – шеф достал очередную сигарету. Я обратил внимание, что он почти не закусывал. – Я допускаю, что на девятом десятке лет легко впасть в старческий маразм. Но я не имею права не верить собственному отцу. Я хотя бы должен делать вид, что я ему верю.

– Значит ты согласен, что все это полная чушь?

Он задумчиво помолчал прежде чем ответить.

– Может быть кому-то необходимо верить в подобные вещи.

– И тебе тоже?

– Не знаю. Иногда чувствуешь себя таким беспомощным, что спасти может только вера в присутствие в нашей жизни потустороннего. И тогда уже не столь безумными кажутся мысли о загробной жизни.

Я с удивлением смотрел на своего начальника, генерала милиции, человека, о жесткости и беспощадности которого был наслышан весь бандитский Санкт-Петербург. Человека, который полгода назад, когда ему делали операцию, одной ногой уже стоял в могиле.

– Сомневаюсь, что жизнь после смерти была бы для нас благом, – я достал из холодильника еще одну консервную банку и нарезал хлеб. – После всего, что мы натворили в этой жизни, всего небесного воинства не хватит, чтобы отпустить нам грехи.

Он поднял голову и посмотрел на меня мокрыми, хмельными глазами.

– Ты меня обвиняешь? Думаешь, все это я придумал? Да на хрен ты мне сдался!

– Ты можешь сказать, кто эти люди?

Я уже думал, что он никогда не ответит на мой вопрос, но через несколько минут отрешенного молчания он заговорил.

– Мне тогда было лет семнадцать. Точно не помню. Они пришли в нашу старую квартиру на Фонтанке, в которой мы жили в те годы.