Наша погибель - Эбигейл Дин

кто-то из супругов раньше обычного вернулся с работы, что ребенку среди ночи захотелось в туалет или какая-нибудь особенно вредная кошка уронила горшок с цветами с каминной полки. Каждый раз, когда поступал сигнал, Этта чувствовала, что мир вокруг нее сжимается. Она отправлялась на место предполагаемого происшествия, выкрикивала заученные команды. И вот однажды и впрямь наступила ночь, когда она наконец-то встретилась с тобой, Найджел.

Всего десятью минутами раньше Этта успокаивала очередное смущенное семейство. Кошка терлась об ее ногу. Они сидели на кухне в домашних халатах, пили чай и смеялись над собственной глупостью, и в этом смехе слышались радость и облегчение. Не к ним, не сегодня, не ты…

* * *

Мы с Эдвардом постепенно обживались в доме. Это был старый, потрепанный в боях корабль, давший течь и накренившийся. Мы принялись латать его. Составили и положили рядом с телефоном длинный список номеров аварийных служб и мастеров, которым звонили до неприличия часто. Однажды мы позвали друзей на ужин, и, когда бестолковый приятель Элисон пошел в туалет, дверь заклинило, но никто не заметил этого до самого пудинга. После установки сигнализации мы распределили комнаты. Вот спальня, с этим все просто. Вот гостиная – «моя комната», как сказал Фредди, а вот кабинет, где я смогу писать. Оставшуюся комнату мы выкрасили в веселенький голубой цвет. Эдвард называл ее детской, а я предпочитала о ней вообще не упоминать.

Каждое утро я отправлялась на пробежку в Броквелл-парк. Завтракала за рабочим столом, перечитывая написанную накануне сцену. А потом, почистив зубы и поставив щетку обратно в кружку, доставала таблетки из дорожной сумки, которую держала под раковиной. Иногда я об этом почти не задумывалась, делала все на автомате, но в другие дни могла целых пятнадцать минут простоять вот так перед зеркалом с таблеткой в руке. «Возможно, мы попробуем завтра, – думала я. – Эдвард не поймает меня на обмане, потому что с обманом будет покончено. Все изменится, и я стану тешить себя мыслями о ребенке, растущем в моем животе, о том, как я неуклюже поднимаюсь по лестнице, держа в руках крохотную одежду. Представлять себе, как мы гуляем с коляской, утратив былую ироничность и радуясь простым достижениям».

Но это завтра никогда не наступало. Проглотив таблетку, я чувствовала невероятный прилив облегчения, сравнимого только с волной отвращения к себе, когда я замечала, как Эдвард останавливается возле двери в детскую и внезапно хмурится. Он редко заговаривал об этом, и мне нравилось думать, будто муж молчит потому, что мы и так счастливы. Мы ведь и впрямь были счастливы, что живем в этом доме, что ты не объявляешься и что работа позволяет нам отвлечься от мыслей о тебе.

Однажды вечером мы с Эдвардом гуляли в Броквелл-парке. В руках у нас были пластиковые стаканчики с вином, и мы то и дело ловили в них падающие листья: уже заканчивался сентябрь.

– Я знаю, что у нас все хорошо, – сказал Эдвард. – Но разве не было бы совсем прекрасно, если бы это с нами наконец случилось?

Я проследила за его взглядом и увидела их. Мужчина и женщина медленно шли сквозь осенние сумерки. На груди мужчины висел в кенгурушке маленький ребенок и болтал в воздухе пухлыми ножками.

– А тебя не тревожит… – начала я и осеклась.

В тот момент я была пьяная и счастливая и понимала, что запросто могу проболтаться.

– Что меня должно тревожить?

Эдвард остановился на дорожке. Целиком завладеть его вниманием удавалось редко. В конце концов, некоторые люди платили за это, и платили столько, сколько я себе позволить никак не могла. Но вот он сейчас передо мной. Тихий вечер, темнеющий парк, длинные тени, ложащиеся нам под ноги. Что должно было тревожить Эдварда? Да все на свете. Например, ты, Найджел. Или моя непригодность для жизни. То, что я все время пытаюсь продолжать жить, так отчаянно пытаюсь, что не могу выдержать чего-то еще. Меня беспокоило то, как сильно я ненавижу свое тело, настолько, что мне пришлось совсем его покинуть, когда ты побывал внутри меня. Тревожило, что я могу так никогда в него и не вернуться и наш ребенок будет расти в холоде и пустоте.

– Что у нас не получится быть хорошими родителями, – пояснила я и почувствовала, как к горлу подступают слезы.

– Мы будем стараться, – ответил Эдвард. – Это все, что мы можем сделать. Так или иначе, но у всех получается хреново. Настолько ли это важно?

Ах, Эдвард, Эдвард! Его никогда ничего не беспокоило. Он был уверен в реальности своего мира: в том, что я люблю его, что он хорошо справляется со своей работой, что надежная сигнализация, установленная в доме, никогда не подведет. Я согласно кивнула, но завтра снова приняла противозачаточную таблетку и на следующий день тоже. Почему я честно не призналась тогда мужу? Я ведь не была скрытной или молчуньей. Мы говорили обо всем, о всяких пустяках и бесстыдствах. Я могла радостно сообщить ему, что трижды не ответила на предложение своего бывшего работодателя отпраздновать мои театральные успехи, что убеждена в необходимости смертной казни. Но как только доходило до разговора о ребенке, я вдруг ужасно пугалась. Я не хотела, чтобы Эдвард бросил меня. Четырнадцать лет он был моим любимым мужчиной. Только взгляни на меня, Найджел: женщина тридцати трех лет, ни на что не годная, кроме как сочинять свои пьесы, изо дня в день живущая размеренной, осторожной жизнью. Кто бы еще, кроме Эдварда, позарился на меня?

Кто бы еще меня вытерпел?

У тебя есть дети. Думаю, твоя жена не такая трусиха, как я. Расскажи мне, Найджел. Не о том, что рассказывали Элисон и Линдси, не о забавных маленьких трагедиях, беспорядке и истериках. Расскажи о самом главном. Я хочу услышать о страхе любви, о новой опосредованной угрозе ее разрушения. Услышать о том, текла ли еще кровь из материнской утробы или уже засохла, когда ты в первый раз взял ребенка на руки, и не ускользнула ли внезапно вся твоя нежность в родильную палату при одном только взгляде на малыша. О ночах, когда ты настолько уставал, что готов был его убить. О том, как ты подходил к крошечному тельцу, распластавшемуся морской звездой в колыбели, понимая, как просто его сломать, растерзать, уничтожить. Я хочу знать, каким отцом был ты, раз уж Эдварду не довелось им стать.

Судя по всему, ты не особенно сожалел. Но мне интересно, не твои ли дети вдохновили тебя бросить нам обрывки своего стыда и было ли тебе стыдно, когда ты видел собственное отражение