Мистический капкан на Коша Мару - Евгения Райнеш

и мистическим любопытством, со временем растерял запал. Сейчас не казалось, что его камера сможет увидеть там нечто пусть жуткое, но атмосферное. Она, эта комната, выдохлась, стала просто печальной, как увядшие цветы на могиле. Напоминающая о трагедии, но уже без цвета и запаха.

Климу не очень хотелось прямо сейчас заходить в будущую студию, но окно нужно было закрыть. Даже не из-за холода. Слишком много в последнее время развелось желающих залезть в Кош Мар с разными целями. Он снял крючок, который держал дверь, чтобы та не распахнулась, и шагнул за порог.

Окно и в самом деле отворилось, ставни ныли в разболтавшихся пазах скрипучим диссонансом, на полу в полосе тусклого света от уличных фонарей бродили тени от ветвей деревьев. Клим поёжился — то ли от холода, то ли от запустения. В этой комнате изначально не находилось никаких рисунков, она была пуста и молчалива. Точно как замысливший недоброе человек, про которого говорят «в тихом омуте».

Азаров прошёл к распахнувшемуся окну. И прежде чем закрыть на шпингалет ставни, погружая комнату во мрак, краем глаза заметил нечто необычное. В тёмном углу.

Едва колыхалась ажурная вязь, облегая человека без ног. Голову очерчивала спадающая мягким покрывалом ткань. От очередного ветерка, дунувшего из так и не закрытого окна, взметнулись рукава, призывая Азарова подойти ближе, и он непроизвольно попятился, больно впечатавшись поясницей в острый угол подоконника.

Но в следующий момент, приглядевшись, он выдохнул с секундным облегчением: это всего-навсего какая-то одежда. Кажется, платье…

Облегчение опять сменилось тревогой: откуда тут платье? Может, кто-то из клининга подобрал и повесил на плечики, оставив на крюке или гвозде в стене? Была ли тут какая-то одежда, когда Клим пытался привести комнату в относительно студийный вид для съёмок? Он не помнил. Азаров вытаскивал тогда отсюда кучу изъеденной временем мебели. Вернее, то, что от неё осталось. Перекошенные этажерки с горшками окаменевшей земли, рассохшееся старинное трюмо с треснувшим зеркалом, стулья с обломанными ножками. Более-менее целым оказался один, тот, к которому маньяк потом привязал Татку. И даже этот стул куда-то исчез.

В общем, Клим ничего не помнил о тряпках, которые могли остаться в комнате. Он шагнул к зовущему пустыми рукавами силуэту безногого призрака. Это и в самом деле было платье, белое, кружевное, очень похожее на свадебное. Накинутый на крючок плечиков кусок прозрачного тюля, обшитого по краям атласной лентой, уже не оставлял сомнений — это подвенечный наряд с полагающейся случаю фатой.

Фотографическая память возопила из глубин души: не было тут свадебного платья! Не было!

Кто-то смыл картины со стен и оставил в пустой комнате ритуальный наряд.

И кто может, не привлекая внимания, заходить в дом, когда ему вздумается?

Конечно, таинственный хозяин Кош Мара. Может, это один из двух сыновей Васильевых, а может, загадочная красавица Кубик. Следы выросших мальчишек терялись где-то в неведомых далях, а девочка… Хотя сейчас она уже женщина… Так вот, эта Кубик, судя по словам Олега Прянишникова, как раз и обитала где-то совсем рядом.

И, кроме того, не укладывалось в голове, зачем мужику заморочиваться свадебным платьем. А женщина…

Чёрт, это всё волновало Клима. Мурашки, пробежавшие по телу, были приятными, возбуждающими. Таинственная незнакомка в душе, рисунки, которые то появляются, то исчезают, а теперь — явный намёк.

Клим тоже был художником в обширном смысле этого слова. И Кубик наверняка знает, что это его взволнует. Выкладывает, как мальчик из сказки, хлебные крошки, чтобы заманить… Куда?

Как бы то ни было Азаров первым поймает её. Поставит капкан. В голову бросился древний охотничий инстинкт. Клим, повинуясь внутреннему порыву, взял в горсть кружево, прижался к нему лицом.

Платье пахло новой материей и свежестью.

— Азаров!

Клим вздрогнул от внезапного крика, бьющего в уши.

— Азаров!

Голос казался знакомым. Спасительный голос, за который всегда можно было ухватиться, чтобы выбраться из любой передряги. Даже из самой инфернальной.

На пороге стояла Эри с огромным, красноречиво звякающим пакетом в руках. Она виновато улыбалась.

— Азаров, я пришла мириться. И у меня для тебя важная новость. Но сначала — мириться.

Подняла пакет повыше, чтобы у Клима уже не оставалось сомнений — в пакете звенели бутылки с пивом. Это была очень серьёзная заявка на примирение — Эри терпеть не могла запах пива, а сейчас она сама принесла его.

Клим обрадовался. Вернее, он не показал этого, но невидимые бабочки в его животе взмыли к поджелудочной, вызвав одновременно приятную щекотку и томное головокружение.

— Угу, — буркнул он, давя бабочек всей силой воли. — Проходи.

Эрика покосилась на аляпистые стены. Со смазанными рисунками они выглядели галактикой, сошедшей с ума и завихрившейся в немыслимый цветовой спектр.

— Здесь прошёл локальный тайфун? Мировой океан прорвался циклоном в отдельно взятом доме? Или ты решил поиграть с огромным водяным пистолетом? Пытался генеральную уборку сделать?

Клим пожал плечами.

— Честно говоря, я не знаю, как это объяснить. Загадка. Но я к этому никакого отношения не имею.

Ему очень хотелось рассказать про платье в пустой комнате, но он удержался. Не стоило её раздражать, хрупкий мир только восстанавливался после ссоры. На мгновение промелькнула мысль: закрыл ли он всё-таки окно? Но тут же исчезла.

Эрика, позвякивая бутылками, прошла на кухню. Смела в валявшийся тут же мусорный пакет бумажки и раздёрганные упаковки со стола и только потом принялась выставлять на него пивные бутылки.

— Холодное, — сказала она. — Я знаю, ты иногда любишь.

Конечно, Эри знала всё, что Клим любил и ненавидел.

— Помнишь, — спросил он, — у меня в детстве был велосипед?

Она обернулась:

— Азаров, у всех в детстве были велосипеды. А у тебя уж столько… Ты постоянно их терял или оставлял, а потом забывал где.

— Я его подписал, — упрямо сказал Клим. — Он был единственный, который я подписал. Под рамой. Клим А.

— Тем не менее его ты тоже потерял, — констатировала Эри. — Бери!

Под брелком-открывашкой зашипело.

— А знаешь, — сказал Клим, чокаясь с Эри бутылкой только что открытого пива. — Кажется, мы впервые в жизни так серьёзно поссорились.

Она покачала головой.

— Нет, не впервые. Во второй раз.

— Да? — очень удивился Клим. — А когда это — в первый?

— Неужели ты не помнишь? То лето… Ты пропал ещё на несколько недель, я думала, что не хочешь со мной разговаривать, а когда, не выдержав, спросила у твоей мамы, она сказала, что ты в больнице.

— Когда? — Клим так удивился, что чуть не поперхнулся щекочущей пивной пеной. — Когда это я лежал в больнице? Почему?

— Не знаю почему, — пожала плечами Эри. — Я