Мельница ангелов - Андреас Грубер

самым долговязым парнем с растрепанными волосами и очками в стиле Джона Леннона, которого Хогарт уже видел у квартиры Фальтля. Он действительно выглядел сонным. Он и Гарек несли по два больших чемодана с инструментами Крайника. Хогарт провел их мимо колодца и погреба к деревянному сараю. Там он снял с деревянной доски над косяком двери связку ключей и передал им.

— Я позвонил в канцелярию Маргарет Браунсторфер в окружном суде и перенес твое заседание из-за срочного расследования. — Гарек убрал ключи в карман брюк. — Все, мы сами найдем дорогу обратно.

— Я подожду здесь.

— Зачем? Это может занять несколько часов.

Хогарт кивнул в сторону мельницы.

— Если внутри вы найдете что-то, связанное с пожаром в кассе медицинского страхования, я хочу об этом знать.

— Старик, ты вообще когда-нибудь сдаешься? Это был не поджог, — проворчал Гарек.

— Ладно-ладно, просто дайте знать, если наткнетесь на что-нибудь странное.

Гарек и Крайник направились ко входу в мельницу, а Хогарт огляделся на вершине холма. При дневном свете окрестности уже не казались такими зловещими, как ночью. Только теперь он заметил, что Мадлен расставила не одну, а несколько ловушек для куниц. Он тут же насчитал семь деревянных клеток. У каждой дверца была открыта, пружины натянуты, а на приманках лежали измазанные пометом куриные яйца — вероятно, Мадлен взяла их на каком-то фермерском дворе. Если здесь стояло столько ловушек, значит, лес кишел куницами. Он терпеть не мог этих тварей и с удовольствием поймал бы ту самую, что прыгала по крыше «мерседеса» в ущелье, пока он сам лежал под машиной.

Спустя несколько минут после того, как оба следователя исчезли в мельнице, на втором этаже загорелся свет — похоже, в комнатах они будут заняты довольно долго.

Хогарт направился к мельнице и вошел в мастерскую. Толстые каменные стены сохраняли холод, и он поежился. В воздухе стоял запах масляных красок и керосиновых ламп, висевших под потолочными балками. Почти машинально он направился к столу, где лежала папка с перепиской Тода Браунинга и Альберта Гогена. Письма Гогена, врача и ученого из венской «Башни дураков», его не интересовали… но письма Браунинга! Хогарт до сих пор не мог поверить, что здесь хранятся документы с мыслями, идеями и набросками к фильму «Уродцы», которым почти восемьдесят лет. Его руки дрожали, когда он коснулся пергаментной бумаги и провел пальцами по чернилам. Подпись Браунинга была сильной, размашистой. Чего бы он только не отдал, чтобы обладать этим документом — повесить его в рамке на стену, рядом с письмом Густава Майринка, которое он привез из Праги в прошлом году.

Услышав голос Гарека на верхнем этаже, он быстро захлопнул папку и положил ее в жестяную шкатулку, которую нашел под стопкой журналов. Его сердце забилось быстрее. Он замер и прислушался. На лестнице было тихо.

Ничего больше не трогая, Хогарт прошел через заставленную мольбертами комнату и стал рассматривать картины Мадлен. Цикл «Башня дураков»! Скрюченные эмбрионы, уродливые тела младенцев, изуродованные лица, ампутированные конечности, швы и открытые раны — рожденные в воображении безумного врача и запечатленные еще более безумной художницей на холсте в отвратительных красных и оранжевых тонах.

Невольно Хогарт вспомнил фотографии тел Островского и Дорнауэра, которые Гомес приносил ему в квартиру. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства приобретали новый смысл. Три странных цикла картин — и три странных убийства.

Изуродованное, изрезанное тело Островского, привязанное к стулу в позе эмбриона, напоминало мотивы из цикла «Башня дураков». Можно было поднести фотографии криминальной полиции и судмедэксперта прямо к картинам — тело Островского словно послужило для них моделью.

Обнаженное тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вверх ногами в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы» — ту самую работу, которую Хогарт видел на выставке в Михаэльскирхе. Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванной и утыканный десятками гвоздей, напоминал воплощенный в плоть «Шток-им-Айзен» — картину, висевшую в кабинете Линды в академии. Она сама объяснила ему, что это произведение относится к тому времени, когда Мадлен писала цикл картин о венских легендах. Островский, Дорнауэр, Фальтль… согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно в таком порядке были совершены убийства в ту ночь с пятницы на субботу. И с каждым последующим преступлением Мадлен все сильнее вдохновлялась своими более ранними циклами — словно мысленно возвращалась в прошлое. К своим корням. Если бы произошло четвертое убийство, она, возможно, обратилась бы к мотиву одного из своих ранних произведений.

Разумеется, ни один судья не стал бы тратить ни секунды на размышления Хогарта, но связь была слишком очевидной, чтобы считать ее простым совпадением. Почти наверняка в этих убийствах была своя система, потому что Мадлен обладала определенным чувством символики… иначе она вряд ли сохранила бы ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала свою сестру, чтобы теперь мучить ими новых жертв. На этот раз людей, близких ее сестре. Хогарт снова вспомнил слова Гарека о том, что обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался: они жили в двух совершенно разных мирах.

Хогарту внезапно понадобился свежий воздух. Эта мрачная атмосфера сводила его с ума. Он выскочил наружу и жадно вдохнул прохладный лесной воздух. Почувствовав запах земли и сосновых иголок, он снова расслабился. Вдали послышался глухой раскат грома. Гроза приближалась.

Направляясь к задней стороне мельницы, он обдумывал все случившееся. Машинально обшарил карманы пальто — и тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За каменной стеной и правда оказалось пересохшее русло ручья, о котором говорила Мадлен. Под ногами хрустели ветки и хвоя. Из леса донесся крик совы. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который якобы столкнул свою жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая байка. И все же Мадлен была ею одержима — как и историей об «ангелотворке», жившей на мельнице и избавившейся от тысяч младенцев. Вдохновляющее местечко для чокнутой художницы.

Хогарт пошел вдоль высохшего русла, обогнул мельницу и вскоре действительно вышел к колодцу. Камни выступали из земли примерно по пояс. По обеим сторонам виднелись углубления, где когда-то крепилась деревянная конструкция с воротом и лебедкой, чтобы опускать в колодец ведро. Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло затхлой гнилью. По внутренней стене торчали вмурованные железные скобы. Четвертая едва угадывалась, дальше шахта уходила в непроглядную тьму. Идеальное место, чтобы спрятать улики — и ни Гарек, ни Крайник уж точно не полезли бы в такой колодец. Хогарт положил пальто и пиджак на