Голоса в комнате эхо - Влада Ольховская

– Я пока рассказала не так много – и я надеюсь на ваше благоразумие. Вы не юный идеалист, который бросил бы мне перчатку при любом нарушении закона, и вы не чинуша, у которого начинается неконтролируемое слюноотделение от перспективы штрафа или взятки. Как я поняла, вам важно расследовать ваше дело, а не исправить всё зло во Вселенной.

– Теперь уже вы поняли правильно.

– Приятно. Я говорю вам правду для того, чтобы вы откинули ложную версию, не зацикливались на моей компании, а искали истинную причину смерти этих людей.

– Вы ведь понимаете, что не только честный человек, но и преступник может воскликнуть «Это не я, ищите дальше!» Я хотел бы поверить вам на слово, но я не могу.

– А уж как бы я этого хотела! – Ирина рассмеялась, легко и мелодично, а потом позвала: – Наташенька, принеси нашему гостю подарок, пожалуйста!

В комнату вошла все та же секретарь, которая сначала проводила Матвея, а потом подала Ирине и гостю напитки. Девушка была мила, улыбчива, но говорила ровно столько, сколько нужно. Матвей предполагал, что она – часть маскировки, той ширмы, которой прикрывают истинный бизнес. Однако секретарю, похоже, было доверено куда больше.

Она передала Матвею конверт из бархатной бумаги, в котором находилось приглашение на двоих – только время, место и дресс-код, иных пояснений не было.

– И что это? – спросил Матвей, когда секретарь ушла.

– Возможность взглянуть на то, чем я занимаюсь на самом деле, и убедиться, что это не могло быть связано со смертями и уж тем более похищением детей.

– То самое незаконное?

– Именно. Я настолько убеждена в вашем благоразумии, что готова рискнуть.

Преподносилось это как приглашение, а на самом деле было предложением сделки. Ирина прекрасно понимала: то, что профайлер – это не полицейский, имеет значение не в каждой ситуации. Если он обнаружит нечто откровенно преступное, он обязан будет заявить об этом куда следует. Если же не заявит, он вроде как станет соучастником – и у Ирины появится возможность шантажа.

Она наверняка все просчитала, у нее была возможность защиты в том случае, если Матвей пойдет в полицию, и была возможность мести. Она и правда не связана с гибелью Щеглова и Литовцева, ее раздражает внимание, которое оказалось к ней привлечено, и она готова пойти опасным путем, лишь бы поскорее всё прекратить. А может, это и вовсе ловушка? Если Ирина действительно причастна к тем смертям, необычным и великолепно срежиссированным, она может быть достаточно уверена в себе, чтобы рискнуть и напасть на профайлеров.

Так что идти не следовало бы, куда безопасней было бы собирать информацию со стороны… Но со стороны невозможно увидеть столько же, сколько изнутри. Даже если нелегальный бизнес Ирины не связан с преступлениями, которые расследует Матвей, она может быть права насчет особых черт характера, которые он выявляет – а они важны для достоверного психологического портрета.

Поэтому, нравится ему или нет, Матвей обязан был пойти.

* * *

Николай Форсов крайне редко просил об одолжениях. Он мог бы, и даже среди очень влиятельных людей хватало тех, кто охотно сделал бы такое в подарок, ничего не требуя в ответ. Но психолог слишком хорошо понимал, как много последствий у долгов, особенно неоплаченных, и считал такую привилегию мнимой.

Почти так же редко он требовал подобного рода долги вернуть. Не денежные, нет, к ним он относился куда проще. Моральные долги всегда имели большую значимость – и большую перспективу. Николай уж и не помнил, когда перестал верить в некую глобальную справедливость. Он прекрасно знал: иногда для того, чтобы дело было сделано, требуется чье-то вмешательство. Поэтому сам он оказывал такого рода одолжения охотно и незакрытые долги использовал редко, но помнил про каждый – на крайний случай.

И вот сегодня настал один из таких случаев. Он набрал номер, который мало кто знал. Не набор цифр, который привел бы к секретарю, вежливому, вышколенному – и приученному оберегать покой шефа. Николай не нуждался в посредниках, если он хотел с кем-то поговорить, он делал это напрямую.

Ему ответил голос, привыкший отдавать приказы четко, никогда не повторяя. Ответил резко – так после долгих лет на высоких должностях и бывает:

– Слушаю!

– Добрый вечер, Владимир, это Николай Форсов.

Голос быстро потеплел, причем не льстиво, а совершенно искренне – все должники психолога даже много лет спустя помнили, что он для них сделал.

– Николай Сергеевич, здравствуйте! Не признал. Как здоровье? Слышал про вашу операцию!

– Здоровье физическое давно уже не подводит, благодарю. Здоровье душевное в наши дни сохранить куда сложнее.

– Что-то случилось? – мгновенно насторожился собеседник.

– Среди моих неприятных привычек есть и такая: я проверяю, в каком виде и качестве мое имя упоминается в средствах массовой информации. Репутация в моем деле не менее важна, чем в вашем. А поскольку исправлять всегда дольше и сложнее, чем предотвращать, у меня есть дружеская договоренность со всеми, чье слово имеет значение, о том, чтобы меня о подобных материалах предупреждали заранее.

– Разумно. Вы получили предупреждение?

– Да, о довольно большом и на редкость безвкусном материале, который содержит такие жемчужины мысли, как «Допустимо ли, что школа Николая Форсова не просто игнорирует общечеловеческие ценности, но и втаптывает их в грязь?» и «Вернулись мы в девяностые, где членовредительство заменяет законы, или и вовсе впали в феодализм, где люди с совершенно не свойственным нашей культуре названием профайлеры объявили себя новой аристократией?»

– Ничего не понимаю… При чем тут ценности, какое членовредительство?

– Разделяю ваше недоумение, мне тоже потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, каким образом меня втянули в этот параноидальный опыт. Началось все с одного из моих учеников.

– Дайте угадаю… Судя по тону повествования, с Гарика?

– В вашей проницательности я никогда не сомневался. Но и вы меня знаете: в девяти случаях из десяти я позволяю Гарику получить по шее, потому что он на это действительно нарвался. Сейчас тот самый десятый случай, когда он ни в чем не виноват.

Николай понял бы, что к чему, раньше, если бы Гарик потрудился рассказать ему о своем конфликте с Иваном Юпшицем сразу. Но ученик то ли не хотел его беспокоить, то ли не счел достаточно важным. Во втором случае он явно недооценил противника, потому что адвокат оказался на удивление наглой паскудой.

Гарик пытался договориться с ним мирно, однако это определенно было наивностью со стороны ученика, которую Николай мог объяснить лишь сильной эмоциональной вовлеченностью. В других обстоятельствах Гарик наверняка догадался бы, что такие,