Искатель, 2011 № 08 - Журнал «Искатель»

— Все рыбачишь, Данилушка?

— Рыбачу, Элька, — ласково ответил старик и поцеловал девушку в щеку. — Опять прибежала?

— Куда же я без тебя? Ты же — суженый мой, — ответила она.

Данила посмотрел на берестяное колечко на своем пальце.

— Точно, суженый... Вот уж сто двадцатый год. Давай, что ли, рыбу ловить?

— Давай, — засмеялась она и крепче прижалась к нему.

По небу плыли белые облака, похожие на пряди овечьей шерсти.

Ирина КОМИССАРОВА

ДОРОЖНОЕ

ПРОИСШЕСТВИЕ

На родной стороне, говорят, и камушек знаком, а на чужбинке — словно в домовинке. И солнце светит не так, и деревья шумят по-другому, и ветер дует незнакомый. И спится беспокойно, и на душе нерадостно, и у кушаний вкус неприятный... Есть такие люди, которым на одном месте не сидится, все-то их куда-то вдаль влечет; иные в заграницах времени проводят больше, чем в собственном отечестве. Таковым-то людям, должно быть, везде хорошо, а обычному человеку — где свое, там и мило.

Будь на то воля Петра Налимова, он бы ногой не ступил на чужую землю. Но в жизни приходится поступать не токмо сообразно желаниям. Следуя долгу, отправишься не то что за пределы самых дальних рубежей, а и вовсе за край света.

Укрепляясь этой благонравной мыслью, Петр держал путь в тридевятый саксонский град Ляйпциг для обучения инженерному делу. Открывать кладезь наук было послано трое; поначалу и ехали втроем — но под Гродно Налимова свалила лихорадка. Призванный лекарь, вислоусый лях, заявил, что двигаться дальше в такой кондиции ему никак «не вольно», а у попутчиков, конечно, не было возможности дожидаться, пока товарищ поправится. Петр остался на попечении хозяйки постоялого двора, у каковой, понятное дело, и без того забот хватало с излишком. Налимов из семейства был небогатого, так что ни дядьки, ни лакея при нем не имелось, и добираться дальше предстояло ему в полном одиночестве. Оттого пребывал он некоторое время в унынии, и даже затянул на несколько дней с отъездом, хоть ощущал себя совершенно уже здоровым. В один из этих последних дней разговорился от скуки с одним проезжим — в постояльцах гостиный дом недостатку не чувствовал, но побеседовать было считай что и не с кем: иной не выказывал должного дружелюбия, иной не изъяснялся ни по-французски, ни по-немецки; а все другие наречия — будьте польский, будьте мадьярский, тосканский или ютландский — Петрову уху слышались одной неразличимой китайской грамотой.

Проезжий по-немецки говорил чище, чем сам немец, а по-французски чесал бойчей галла. Знал он и по-польски, и по-шпански, и даже по-русски умел произнести «злава богу» и «это нитшего». Собой был смуглолиц, кучеряв и на диво низкоросл — не боле двух с половиной аршин. Назвался Гвидой, отрекомендовался торговцем. Узнав, что Налимов следует в Ляйпциг, обрадовался и тут же предложил ехать вместе. Одному нехорошо, сказал он, сдвинув черной гусеницей косматые брови; времена злые, лихоимцев на дорогах премного развелось; тот, кто сам по себе, для них легкая добыча, а двое — дело другое. И то правда, подумал Петр, один-то в поле не воин, а двое — уже отряд. Однако же все равно замялся с ответом, гадая про себя, не меньше ли все же опасности самому по себе, чем в неизвестной компании. Уж больно новый знакомец был быстроглаз и повадкой скользок. Ежели так страшно в пути без сотоварища, отчего же Гвидоша с самого начала себе его подыскать не потрудился? Разве что ему-то бояться как раз и некого...

От этаких размышлений Петр затревожился. Гвидаже ничего не замечал, разливался соловьем, обещал сводить в Варшаве в превосходнейшую австерию; после заказал у хозяйки бургоньского и принялся угощать. Петр отговорился оставшимся после болезни головокружением и объявил о намерении отправиться спать. Гвида распрощался с ним в самых дружеских выражениях, пожелав крепкого сна и покойной ночи и призвав завтра же и выехать, словно бы совместное отправление было уже делом решенным.

«Ну уж, дудки, — сказал себе Петр, подозрения которого в отношении говорливого негоцианта всё укреплялись. — Стоит отъехать подальше, он небось сам и приставит ножик к горлу. А то, может, и дружки где-нибудь поджидают — так и подавно не унести ноги. Выеду и точно завтра, да только без него».

Чем больше он думал, тем тверже становилось его решение. Некоторое время спустя он попросил к себе хозяйку и сполна рассчитался за постой, наказав никого об его отъезде не оповещать. После чего и в самом деле лег спать, собираясь встать с рассветом, убив одной пулей двух зайцев: и отбыть пораньше, и отвязаться от непрошеного спутника.

Прошло как по маслу. Пробудился еще затемно, спустился вниз, где еще догуливали самые неуемные из гуляк, велел было подать себе завтрак, да передумал, боясь наткнуться ненароком на назойливого Гвиду. Кобыла на конюшне была, конечно, расседлана, несмотря на вечерние распоряжения, но Петр не стал браниться, так не терпелось ему поскорее выбраться с опостылевшего заезжего двора.

Утро выдалось холодное, и Петр поначалу крепко промерз, но мало-помалу разогрелся, развеселился и взбодрился. Недомогания или слабости он совсем не ощущал; противу того, давно уже не чувствовал он в себе подобной крепости. Теперь все ему представлялось пустяком — все прошлые опасения и страхи.

Мерно стучали лошадиные копыта. На деревьях вдоль дороги сонно вскрикивали галки. Утренний туман еще не рассеялся до конца, и звуки словно проходили сквозь ватный слой, размывались и приглушались, прежде чем быть уловленными слухом.

Уноша скакал уже второй час, временами свистая себе под нос, временами принимаясь отчаянно зевать, так что выворачивалась челюсть. Вспомнилось ему вдруг, как в детстве папаша одного из приятелей пугал их, ребетят, историями про разную нечисть. И любопытно было, и боязно — не поймешь, что сильнее. Ежели кто пужался больше меры и принимался плакать, рассказчик успокаивал: «У нас-то таких нет, всех повывели. Перебрались они в дальние земли — моравские да силезские, голштинские да баварские. Неспехи — к валахам, а лихо к ляхам. Вот там-то они кишмя кишат, по лесам бродят и гостей поджидают».

Петруша усмехнулся тогдашнему своему легковерию. Не так много в мире чудес, как в детстве представляется. Не анчутки в лесах надо беречься, а разбойников или еще каких душегубов, а спасаться не молитвой и крестным знамением, а седельным пистолетом да шпагой.

Словно в ответ на эти мысли,