Искатель, 2011 № 08 - Журнал «Искатель»

впадина, едва прикрытая тонкой подрагивающей перепонкой. Зрачки светились, как полуостывшие угли. Если б задался какой живописец изобразить черта из пекла, то и он не смог бы придумать страшней образины.

«Учует конский дух, враз сожрет кобылу», — подумал Петр, завороженно наблюдая, как чудище водит рылом вправо и влево. Вдруг показалось ему, что в сенях скрипнула дверь, и он обмер, заледенел, не в силах пошевельнуться. «Неужто не запер?» — подумал он, чувствуя, как кровь отливает от сердца. Вот и снова скрипнула, уж точно теперь. Петр схватился за шпагу, но даже вытащить ее не смог — руки были словно чужие, пальцы отказывались повиноваться. Никто, однако, не входил, и шагов ничьих не было слышно. Петр бросил взгляд в окно — зверюга стояла на прежнем месте, наклонив уродливую башку к плечу, словно ожидая чего-то. Выхватив наконец застрявшую в ножнах шпагу, Петр бросился в сени. Никого там, по счастию, не обнаружив, трясущимися руками он накинул крюк и привалился к стене, тяжело отдуваясь.

«Ничего нет на свете подлее страха, — сказал он себе. — От страха скорее сгинешь, чем от любой беды. Сколько ни готовься, сколько заранее ни крепись, а столкнешься с настоящим лихом и обомлеешь».

«...Неспехи — к валахам, а лихо — к ляхам...»

Жутко, жутко. Вот тебе и сказки, вот тебе и Юрьев день.

Из огня попал да в полымя.

Уж теперь ясно стало, что и туман неспроста, и дома пустые, и улица, в кольцо свитая. Угодил в ловушку колдовскую, как кур в ощип.

Петр зажмурился, призывая все свое мужество.

«Не пристало мне, как цуцику, под лавкой жаться. Звери или бесы, колдовство или морок — какой толк праздновать труса? Кто устрашился — тот без боя проиграл. Что будет, то будет, а доблесть при любом обороте должна остаться при мне».

Сдвинув брови, Петр прошел в комнату и снова приник к окну. Несмотря на всю решимость, по коже его пробежал озноб. Широкий двор был полон тварей. Десятка два, не меньше, расселись прямо на земле, нетерпеливо царапая ее когтистыми лапищами. С длинных морд капала слюна, щетинилась на загривках лохматая шерсть. Туман выгнулся над собранием высоким куполом: видно было все до мельчайшей подробности, и невозможно было глаз оторвать от зрелища — словно занавес поднялся над театральной сценой.

Совсем стало беспокойно и тоскливо от этого терпеливого выжидания. Сердце сжалось томительным, тягостным предчувствием, застучало глухо и сильно. И снова, снова перехватило горло от сознания чего-то упущенного, позабытого — как будто щекотал ухо чей-то неразличимый тревожный шепот, настойчивый, но бессильный, твердящий на все лады о какой-то только что позабытой вещи, какую забывать ни в коем случае нельзя...

Точно завороженный, глядел он на двор, ожидая заодно с богомерзкими созданиями чего-то неминуемого и неотвратимого, что вот-вот должно было произойти.

В раскрытую калитку вошел новый зверь — выше и мощней всех сидящих. Серая его шерсть отливала серебром, а шел он прямо, как человек, не сгибая спины и не касаясь, как прочие, земли передними лапами. За собою он вел растрепанную девчонку лет двунадесяти, в простом крестьянском платье и расшитой душегрейке. Девчонка следовала за ним послушно, не крича и не упираясь, стек-лянно тараща круглые глаза и обмякнув, как тряпичная кукла.

Убегай, хотел крикнуть ей Петр, но, конечно, не крикнул, только медленно пошевелил губами, точно снулая рыба. Он крепко сжал эфес шпаги, чувствуя щекой, как воздух вкруг его становится горячим и душным, словно сама комната вместе с ним закипала гневом и негодованием.

Чудище вывело девчонку в центр круга и подтолкнуло в спину, так что та покачнулась и жалобно скривила бледное личико. Как по команде, сидевшие звери поднялись и стали медленно приближаться, смыкаясь кольцом вокруг тощенькой фигурки.

«Прочь! — мысленно прокричал Петр. — Убирайтесь к дьяволу, гнусное отродье!»

Он вскочил, с грохотом опрокинул скамью. Твари оборотились на шум, и Петр отпрыгнул за стену, чуть не споткнувшись о собственную шпагу.

Он хотел немедленно выбежать наружу. «Будь что будет, — выстукивало сердце, — будь что будет». «Смелость города берет! — воскликнул громко внутренний голос. — Кто устрашился, тот без боя проиграл!» И тут же другой голос, тонкий и повелительный, возгласил: «Что тебе до девчонки, дурак! Ей уж все одно не спастись, а так и сам сгинешь. Разве разгонишь ты этакую стаищу? Доблесть в том, чтобы голову на плечах сохранить, а не в том, чтобы с плеч обронить».

А ведь и верно, сказал он себе. Что ж я могу один, один в поле не воин, вот если б хотя бы двое. Жалко христианскую душу, но а меня-то кто пожалеет. Ведь и похоронить-то будет некому, и не узнает никто. И девчонку не отобью, и сам пропаду.

Может, и не наяву это все, мелькнула мысль.

Может, ежели не думать ни о чем, то и окажется, что нет ничего. И страшиться нечего, и мучиться не о чем, и решать ничего не надо...

Он опять зажмурился, отворотился совсем от окна, и тогда послышался новый голос, тихий и горестный; и звучал он не в голове, а раздавался в самой комнате. И хоть слова были не русские, не немецкие и даже не французские, Петр понял каждое, будто так и было положено.

— Сотню лет назад это случилось. Сотню лет от этого дня загрызли скарбецкие волкодлаки дочку кузнеца. Сам кузнец напился пьяным и спал мертвецким сном, знать не зная, что вокруг творится, а остальные все по домам сидели, запершись на все запоры. Молодую Каролинку прямо посреди деревни волки пожрали, и никто даже носа за калитку не высунул. Никто не отпер двери, каждый за свою шкуру дрожал. С тех пор проклятье легло на деревню. Как от Каролинки в тот день отвернулись, словно не было ее, так мир от нас отвернулся, словно и нас в нем не жило никогда. Растаяли мы все, будто снег по весне. Смотрят на нас и не видят; говорим мы — не слышат; самая память о нас исчезла, как страница, из книги выдранная. Есть мы — и нету нас. Точно рябь на воде. И каждый день все повторяется сызнова: наползает туман, приходят волки, снова и снова гибнет страшной смертью призрак Кузнецовой Карол инки. И сколько ни кричи, ни отгоняй и ни пали из ружей, поменять ничего нельзя. Наши пули проходят насквозь, не причиняя никакого вреда; наши крики в одно ухо влетают, чтобы тут же в другое вылететь; а Каролинка мертва давно. Сделанного не воротишь, а бездонного не