Искатель, 2011 № 08 - Журнал «Искатель»

неожиданно почудился Петру за спиной цокот подков — словно тихое эхо, вторившее стуку копыт его собственной лошади. Налимов натянул поводья — отзвук стих. Тронул коня — эхо зазвучало снова. Сердце у Петра ворохнулось. «Это, видать, Гвидка проклятый за мной увязался, — подумал он. — Не иначе как верно я про него угадал».

Он пустил кобылу в галоп. Весь давешний боевой задор как рукой сняло. Туман не давал видеть далеко вперед, и казалось, не осталось на свете ничего, кроме пустынной дороги и леса, высившегося с обеих сторон мрачной стеной. Хоть себя Петр числил молодцом не робкого десятка, однако же безрассудство было ему не свойственно, и приключений он не искал. «Прирежет меня за кошель и поминай как звали», — хмуро подумал он, ругая себя за то, что разболтался накануне с первым встречным.

Вдалеке послышался ему собачий лай, и он размыслил, что, верно, где псы, там и хозяева. Должно быть, поблизости расположилась деревня. Будто в подтверждение догадки дорога тут же выпустила влево неширокий росток, и Петр свернул без дальнейших размышлений.

Через десяток минут и впрямь показалась деревня. Проступили из тумана треугольные крыши домов и шпиль небольшой часовенки.

«Постучусь куда-нибудь, попрошу подать молока и хлеба», — решил Петр, с вечера не имевший во рту маковой росинки. Он спешился и повел кобылу в поводу.

Кроме птичьего перещебетывания никаких прочих звуков слышно не было. Тишина стояла полнейшая, даже псы, которые своим брёхом привлекли внимание Петра, сейчас словно воды набрали в рот. По счастью, смолк и стук копыт невидимого преследователя, верно, не захотевшего обнаружить себя в людном месте — а может, и вовсе упустившего свою цель на развилке.

«Ишь как пусто», — подумал Петр, поглядывая на темные окна, за которыми не видно было никаких признаков жизни. Двери были закрыты, на улицах ни души. Он постучался в ближайший дом, но никто не отворил. Меж тем заброшенным селение не выглядело. Ставни были распахнуты, дворы прибраны, на срубе колодезя стояло ведро, полное воды. Петр шел, крутя головой во все стороны, но не встретил ни единого живого существа. То и дело мерещилось ему то куриное квохтанье, то свиное похрюкиванье, то человеческий оклик — но всякий раз оказывалось, что это распаленное воображение играет над ним очередную шутку. Непонятно было, что и думать. Точно все жители вдруг ушли куда-то разом, притаились где-то неподалеку, скрывшись от глаз постороннего, а собственных взглядов при этом с него не сводя.

Чуднó. А чуднее всего, что ни с того ни с сего все сильнее казалось Петру, что про это самое место, не то что расположения, но даже и названия которого он знать не знал и знать не хотел, он запамятовал что-то. Что-то важное да непростое. Увивалось это что-то вкруг головы, как муха, а стоило потянуться, чтобы ухватить, ускользало прочь, как вода сквозь пальцы. Словно бы вот только что кто-то говорил ему — а что говорил, забылось напрочь.

«Черт с ним со всем, — сказал себе Петр. — Угодно им в прятки играть, пусть другого водящего ищут. Мне недосуг».

Порядком рассердившись, он опять взобрался в седло. Сейчас, пожалуй, он был бы рад, если бы ему под руку подвернулся какой-нибудь разбойник. «Если снова пристроится в хвост, поверну лошадь и поскачу ему навстречу, — объявил Налимов мысленно. — Поглядим, кто от кого в ретираду пустится».

И опять померещилось, что вот только что держалось в голове что-то нужное, да тут же снова потонуло бесследно в памяти.

«Туман еще этот окаянный все никак не разойдется, — подосадовал он. — Уж все время вышло, а ни зги не разглядеть».

И в самом деле, утро уж кончилось давно, а туман не только не редел, но, пожалуй, становился гуще. Кобыла понуро трусила по безлюдной улице, а та будто вытягивалась и вытягивалась вперед, словно вознамерившись длиться вечно.

— Да кругом же хожу! воскликнул вдруг Петр, натягивая поводья.

И точно. Вот и колодезь с ведром; и дом с перекошенной печной трубой, в который давеча стучался; и шпиль часовенки, еле различимый сквозь молочную пелену.

Что за бесовщина, подумал Налимов. Он тронул бока лошади каблуками, но та вдруг принялась упираться и фырчать и никак не желала успокаиваться. Спереди вдруг донесся хриплый басовый вой, от которого у Петра вздыбились волосы на руках и шее. Вой повторился — низкий, утробный, не похожий ни на что прежде в жизни слышанное — и мгновение спустя раздался ответный, уже не спереди, а из-за спины. Кобыла всхрапнула и испуганно заплясала на месте. И еще один откликнулся — совсем уж близко: глухое голодное ворчание, не звериное, не человеческое, а вовсе уж какое-то несообразное.

Кто хочешь оледенел бы от ужаса, но Петр и тут не поддался страху. Он спрыгнул на землю и, крепко ухватив лошадь под уздцы, провел ее за калитку дома с кривой трубой, ставшего почти что знакомым. Лошадь привязал к дальнему дереву, а сам без церемоний растворил незапертую дверь и вошел внутрь. С хозяевами, если они объявятся, уж как-нибудь можно будет объясниться — не до политесу, когда по пятам идет не пойми что, которое так воет, что кровь стынет в жилах.

Комнаты выглядели так же, как и улицы, — словно их только что оставили; бросили, недоделав, все дела и растаяли в воздухе, как по волшебству. Полы были чисто выметены, кровати застелены, печь растоплена. Скамья сдвинута, словно на ней только что кто-то сидел. Петр встал коленом на скамью и придвинулся к окну, собираясь рассмотреть, что за твари вышли на охоту посреди бела дня.

За невысокой оградой в тумане, и верно, кто-то двигался — какие-то высокие скрюченные фигуры. Петр вглядывался, затаив дыхание, словно опасаясь, как бы его не услышали с улицы. И было чего опасаться. Таких созданий, какие представились его глазам, не видывал он прежде даже и в страшном сне. Одни передвигались на четырех ногах, как звери, другие ковыляли на двух, низко свесив вдоль тулова две другие длинные лапищи, так что они почти касались земли. Одна из тварей подошла вплотную к распахнутой настежь калитке и встала, поводя мордой, словно принюхиваясь. Петр отпрянул было от окна, но любопытство пересилило, и он снова осторожно придвинулся к стеклу. Туман расступился, и странная животина была видна как на ладони. Тело у нее было худое, изможденное, покрытое клоками свалявшейся шерсти, сквозь которую просвечивала светлая, почти белая кожа. Морда узкая, длинная, на манер волчьей, с глубоко сидящими глазами и носом, будто вывороченным наружу, так что осталась лишь