Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

вам попали. Насчет Полины Ивановны. Будто припрятаны ею были… – Он остановился, словно раздумывая, говорить дальше или нет, и тяжело вздохнул. – Так вот, послушайте меня. Есть у Уваровой сын. Петром зовут. Моряк он. Отличный моряк. Каждый год в отпуск сюда приезжает. Ну, и ко мне наведывается. Что ни говори, а я все-таки, хоть и в отставке, но капитан третьего ранга… – Он как-то вымученно улыбнулся в усы. – В последний раз Петр сделал одно признание. Нехорошо, конечно, выдавать чужую тайну, да куда денешься? Любовь у них с Полиной. Большая любовь, крепкая. Они и пожениться уже собирались, да тут эта скверная история. Петр малость погорячился, не разобрал что к чему. Правда, сейчас раскаивается. Понял: допустил оплошность. Он уже и в письмах ей не раз писал об этом. Но пока все, как говорится, на мели. Любовь – она как зеркало. Разобьешь – починить трудно. Но это уже их личное дело. А вот что касается бумаг, то надо подумать. Не тут ли весь секрет кроется? Ведь она женщина все же!..

Когда Зубков ушел, Ахмеров долго сидел в раздумье. Потом подозвал к себе участкового.

– Слушай, Алексей, мне завтра понадобится фотография этого Петра Уварова. Сможешь достать?

– Попробую.

Глава седьмая

Участковый не подвел.

Первое, на что обратил внимание Ахмеров, придя утром в кабинет, это была лежащая на столе фотография. С нее смотрел молодой, лет тридцати мужчина в форме капитана торгового флота. Широкое смуглое лицо с большими глазами и темными густыми бровями. Красивый раздвоенный подбородок. Взгляд прямой, открытый, хотя и несколько задумчивый.

На обратной стороне фотографии четким, полупечатным почерком выведено: «Николаю от Петра. Владивосток. 1969 год». Видимо, Миронов взял ее у человека, которому она была подарена.

Рядом с фотографией на столе лежала вырезка из краевой газеты, где сообщалось о мужестве капитана теплохода «Комсомолец» Петра Уварова, проявленном при спасении в Атлантическом океане загоревшегося канадского траулера. Статью завершал фотоснимок: улыбающийся Петр в объятиях спасенных матросов.

Так вот он каков, капитан Петр Уваров – сын бывшего кустаря-одиночки и верующей домохозяйки! Вот и верь после этого поговорке: яблоко от яблони далеко не падает.

В том, что душной избе Петр Уваров предпочел наполненные свежими ветрами океанские просторы, может быть, и не было ничего удивительного. Новое время рождало и новые заботы, стремления. Это дало ему возможность выпутаться из паутины замкнутости и мещанства, где всю жизнь пребывали его родители и где так бесславно застряла его родная сестра.

Ахмеров ждал Васильеву. Перед отъездом Миронов должен был оповестить ее о вызове.

Вскоре она явилась. Так же тихо, бесшумно, как в два прошлых раза. Робко поздоровалась, прошла к столу и, тяжело вздохнув, села. Те же бледность лица, темные круги под глазами.

Она не говорила ничего, ждала вопросов. Во всех чертах ее лица, позе, казалось, застыла сама безнадежность.

Следователь придвинул к себе подшивку уголовного дела, куда еще до прихода Васильевой вложил фотографию капитана, и начал медленно переворачивать листы, сосредоточенно о чем-то думая.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, не поднимая головы.

– Спасибо. Кажется, лучше, – сдержанным тоном ответила она.

– Ну, что же. Лучше – это всегда лучше!

И тут из-за листов на стол выпала фотография.

– Ах! – тихо вскрикнула Васильева и, слегка подавшись вперед, уставилась на следователя широко раскрытыми глазами. – Кто это?.. Как?.. С ним случилось что-нибудь? – И сразу же, словно опомнившись, умолкла.

Ахмеров осторожно взял фотографию и, невозмутимо глянув на Васильеву, спросил:

– Вы знаете этого человека?

Васильева, кажется, поняла все.

– Ну вот, теперь вы добрались и до него… – сказала тихо, с грустной обреченностью. И вдруг, закрыв лицо руками, уронила голову на грудь, заплакала.

В подобной ситуации стакан воды или утешения бесполезны. Надо дать вволю выплакаться.

Ахмеров спокойно поднялся с места, отошел к окну и, повернувшись к Васильевой спиной, стал ждать. На улице вдоль дороги ручейком бежала вода, а солнце все пригревало. Он мысленно представил себе, как, прогуливаясь, перешагивает через эти смешно журчащие ручейки, лужи, канавки, и его сразу потянуло на улицу, где столько простора, света, свободы…

Плач за спиной постепенно затих.

Услышав глубокий вздох облегчения, Ахмеров обернулся.

– Ну, вот, – вымученно улыбнувшись, она виновато посмотрела на следователя. – Кажется, я выплакала все до конца. Теперь можете спрашивать о чем хотите. Мне все равно…

Следователь лишь молча кивнул ей в ответ и, пройдя к столу, сел.

– Хорошо, – сказал он, настраиваясь на деловой лад. – Если вы в состоянии, расскажите все о тех двух заявлениях, которые…

– Которые передал вам Шамаев? – договорила Васильева, и на ее лице опять промелькнула грустная улыбка. – Напрасно он так беспокоится. Я совсем не пекусь о потерянном месте. С этим, как говорится, все кончено. А заявления… Что же сказать вам? – Она устало провела рукой по лицу и подняла на следователя еще не высохшие от слез глаза. – Сначала написал Михаил Терентьевич. Речь шла о какой-то кофте. Будто продали ее по высокой цене. Я пригласила тогда Уварову. Она объяснила все недоразумением, заблуждением своим. Договорились: деньги она вернет Феофанову немедленно. Тем все и кончилось. А потом еще одно письмо… Там говорилось о вещах более серьезных. Кто писал, я уже не помню, но Уварову и Кожемякиных обвиняли в спекуляции. Меня это очень возмутило. Передала письмо участковому Хаминову: пусть, мол, наказывает по закону. А потом подумала: не поспешила ли? Ведь писали нам разные жалобы и раньше, и не всегда в них жила одна правда. Короче, забрала я письмо и вызвала Уварову. Старуха вначале руками отмахивалась, отпиралась, а потом в слезы. Стала богов и ангелов своих упоминать, прощения просить. Глаза бы мои на нее не глядели, на ее алчность ненасытную, подлость безграничную. Но не знаю, что со мной случилось… Взмолилась она: ради отца своего с матерью, ради памяти их вечной, ради Пети моего, говорит, не сообщай в милицию. Никогда, говорит, больше не отступлюсь от своего слова…

Васильева закрыла глаза. По всему было видно, что воспоминания неприятны ей, терзают душу. Но она продолжала:

– И я простила ее во второй раз. Пожалела. А тут внезапная болезнь Хаминова… Но дело, наверное, было не только в этом. Просто я в то время не могла поступить иначе. Ведь было затронуто его имя… Позднее, когда до меня стали доходить новые слухи о проделках Уваровой, я, кажется, исправила свою ошибку, сообщила в милицию, хотя в общем-то не знаю, исправила ли? – Она посмотрела следователю в глаза, как бы ища в них ответ, и, не