Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

Он оглядывается на меня через плечо, затем берет из кладовой для продуктов соус адобо.

– Carne asada[85], – отвечает он.

Я почти чувствую на языке вкус замаринованных, поджаренных на гриле ломтиков говяжьего стейка. О, а как он готовит arroz…[86]

– Смотри не вздумай съесть все один, оставь немного и мне, – предостерегаю его, грозя пальцем.

Матео возвращается к столу, где поставил свой телефон, прислонив его к чему-то, и я снова могу видеть его лицо.

– Ты же знаешь, детка, я всегда оставляю. И я рассчитываю, что к ужину ты вернешься домой…

– Знаю. Но вся эта история с Беатрис… Боже мой, весь этот дурдом становится все масштабнее и масштабнее.

– Вообще-то, на мой взгляд, это отличная идея – то, что вы обе переночуете в Понсе. Куда лучше, чем если бы ты поехала домой в темноте, особенно учитывая то, как ты водишь машину.

Я небрежно машу рукой.

– Ха! Ты слишком много беспокоишься.

– Вовсе нет, – не соглашается мой муж. – А теперь расскажи мне, пожалуйста, поподробнее, что произошло у входа в дом престарелых. Как Гэбби отреагировала, когда твоя abuelita разыграла перед ней картину «Возвращение блудного сына»?

Прежде чем ответить, я на секунду задумываюсь.

– Знаешь, Матео, это странно, но она вообще не захотела говорить об этом. Черт возьми, если бы на ее месте оказалась я, я бы начала задавать тысячи вопросов, рассматривать фотографии – я бы захотела узнать все. Я бы начала искать то, что может связывать меня с Росарио.

– Но ты не Гэбби. И не забывай, возможно, она не хочет найти эту связь. Мы уже обсуждали это, Исабель. Возможно, она считает, что, если она примет твою семью, это будет означать, что она предала свою. Просто дай ей все это осмыслить. Я уверен, она даст тебе знать, когда будет готова копнуть поглубже. Дай ей немного времени, чтобы она пришла к этому сама.

Вот за что я люблю своего мужа. Он не просто уговаривает тебя сойти с карниза, нет, он вылезает из окна сам, берет тебя за руку и отводит обратно туда, где безопасно. А затем забивает окно гвоздями, чтобы ты не вылезла из него снова.

– Знаю, знаю, ты прав. Я просто… не хочу ждать. Я и так жду слишком долго. И теперь мне хочется, чтобы все произошло быстро, разрешилось быстро. Думаю, я просто нетерпелива.

– Кто, ты? Да никогда! – прикалывается он, и в его голосе звучит нескрываемая насмешка.

Я закатываю глаза и качаю головой.

– Хорошо, хорошо, ты уже можешь перестать, сеньор остряк-самоучка.

Он коротко смеется, затем становится серьезным.

– Ну и что вы будете делать теперь?

Я тяжело вздыхаю, вжавшись в спинку водительского сиденья.

– Я сейчас на парковке «Уолмарта», жду Гэбби. Она забронировала нам номер в небольшом отеле недалеко отсюда, и ей захотелось купить кое-какие предметы первой необходимости. Само собой, зубная паста, дезодорант и все такое, но мне сейчас больше всего нужен коктейль – или несколько коктейлей. Мне бы совсем не помешал какой-нибудь напиток с ромом. И теперь, когда ты упомянул carne asada, я начинаю думать, что нам было бы неплохо и поужинать.

Матео вскидывает темную бровь, и у меня начинают дрожать колени. Он бывает так чертовски сексуален, когда делает это, и он это знает.

– Ты специально проделываешь этот твой трюк с бровью, да? Тебе повезло, что я не вернусь сию минуту домой и не наброшусь на тебя, мистер. У меня сегодня был еще тот день… и мне бы очень не помешало немного снять напряжение.

Теперь к поднятой брови он добавляет самодовольную ухмылку.

– Чувак, ты меня убиваешь, – хнычу я. – Пожалуйста, перестань быть таким чертовски неотразимым!

Когда он снова заговаривает, его голос становится ниже и тише – и звучит максимально сексуально.

– Что ж, если ты немного расстегнешь свою блузку, я уверен, мы могли бы снять хотя бы часть этого напряжения.

Но я реагирую не так, как ему хотелось бы.

Я ухмыляюсь.

– Ха! А ты не забыл, что было в прошлый раз, когда ты хотел это сделать?

Матео вскидывает руки, вмиг оставив все свои претензии на сексуальность.

– Сколько раз мы будем это обсуждать? Ты сказала, что у тебя есть для меня нечто «совершенно особенное» и что я должен быть готов «бодрствовать всю ночь». О чем еще я мог подумать?

– Ну…

– Так я скажу тебе, о чем я никак не мог подумать, – перебивает он меня и поднимает палец, чтобы подчеркнуть свою мысль. – Я никак не мог подумать, что ты притащишь свой ноут в гостиную и вовлечешь меня в празднование твоей чокнутой семейкой сочельника!

Я даже не пытаюсь скрыть смешок. Более того, я сдаюсь и, опустив голову, хихикаю, вспомнив его лицо, когда я установила соединение.

– Это не смешно! – громко говорит он. – Абсолютно не смешно! Твои двоюродные сестры, твоя тетушка и, боже мой, твоя бабушка! Они все видели меня голым, Исабель!

Заставляю себя перестать смеяться, чтобы поправить его.

– О, но ты не был совершенно голым, – напоминаю я, и мой голос становится тонким от попытки сдержать новый приступ смеха. – На тебе был повязан тот бант…

– Исабель, – говорит он, предупреждая меня, чтобы я прекратила.

– И он был такой симпатичный – весь такой красный, блестящий! Моя abuelita была так впечатлена твоим умением повязывать такие красивые банты. Особенно на твоем…

– Ладно, сдаюсь! – громко говорит он, вскинув руки в знак того, что признает свое поражение. – Я сделаю все, чего бы ты от меня ни хотела, только прошу тебя, ради всего святого, не возвращайся больше к этой теме! Твоя кузина только недавно перестала присылать мне скриншоты – а ведь с тех пор прошло уже три года! О боже, и тот мем…

Я беру себя в руки, все еще хихикая и вытирая слезы, текущие из глаз.

– Хорошо, дорогой, хорошо… Прости, я больше не буду об этом упоминать, – торжественно обещаю я, хотя мы оба знаем, что буду. И не раз.

– А куда теперь пойдет это ваше расследование? – спрашивает он, пытаясь увести разговор в сторону от своего пениса и того факта, что вся моя семья видела его, причем обвязанный бантом.

– Э-э-э… – начинаю я голосом, охрипшим от смеха. Мне надо обдумать этот вопрос. – Вообще-то я точно не знаю. Упоминание об этом малом, Коки, добавляет ко всей этой неразберихе еще один, совершенно новый слой. Прежде никто ничего об этом Коки не говорил.

– А может ли быть, что Беатрис