Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

На самом деле он успел разглядеть немало. В него за прошедшие месяцы вбилось намертво: что бы ни происходило – наблюдай. Никогда не знаешь, что сможет пригодиться. Чума тащил его вдоль подгнившей черно-бурой стенки, снизу которой росли грибы, а сверху торчали ломаные доски. Место это выглядело запущенным, будто здесь давно никто не жил.

Он отмотал в голове пленку. Длина стены – пять шагов Чумы. Значит, десять шагов нормального человека. Длина его шага – полметра. Илюшин часто повторяет: размеры свои надо знать! И ширину ладони, и расстояние от локтя до кончика безымянного пальца… Они с Генкой ни черта не знали, естественно, и вычислили свои параметры только с помощью Макара. В процессе не обошлось без шуточек Рудного о том, какие еще органы и в каких состояниях тот измерял линейкой.

– Пять метров стены, получается, – сказал Саня. – Мимо нее меня и волокли. Я вот что думаю: если как-то навести Чуму на идею, что мы и в свинарнике можем работать, он будет нас гонять через двор.

– Кабан не даст, – возразил Макар.

– Все равно надо обмозговать это. А еще… – Он запнулся. – Там яблоня-китайка посреди двора.

– Ну и что?

Саня помедлил.

Яблоня поразила его. Он увидел ее мельком, но она словно отпечаталась у него на радужке. Красно-розовое облако, опустившееся на древесный ствол. Крошечные яблочки пылали алым. В ней было что-то мистическое. Сказочное дерево с волшебными плодами.

– Китайка – дрянь, – подал голос Рудной. – Редко когда вкусная бывает.

– Ты погоди, – остановил его Макар. – Сань, так что с яблоней?

– Не знаю, – признался Симонцев. – Просто она как с картины. Из окон ее не видно, она на полпути между калиткой и крыльцом.

– Раз Кабан нас китайкой не кормил, значит, несъедобные они…

– Ты и калитку успел рассмотреть?

– Там такая калитка – танком не пробьешь, – хмуро отозвался Саня. – Ладно, не знаю, чего я эту яблоню вспомнил. Красивая она очень. Я редко китайки видел.

– Так-то из них варенье варят, – сказал Гена.

* * *

Однако Макар от Симонцева не отстал. Иногда Сане казалось, что в голову с русым чубом встроен рентгеновский аппарат, на котором видны все его нехитрые мысли, точно содержимое чемодана на таможенном досмотре в аэропорту.

– У тебя какая-то идея появилась насчет яблони? – спросил Илюшин.

Никакой идеи у Сани не появилось, в чем он честно и признался. Дело было в другом. В нем зародилась необъяснимая вера, что дерево каким-то образом может им помочь.

После свинарника с Симонцевым произошло кое-что странное. Прежде он считал, что привык, насколько возможно, к заточению в подвале. Освоился в уродливом жутком мирке, где они служили куклами для развлечения великовозрастного дебила. Их подвал был вовсе не шахтой. Он был сундуком, из которого Чума доставал свои игрушки.

Свинарник отбросил Симонцева далеко назад – к растерянности и беспомощности первых недель. Правила исчезли. Он больше не был уверен ни в чем. Даже в том, что завтра или послезавтра его не потащат на веревке в котел.

Оказывается, все это время в глубине души он полагал, что для Чумы существуют какие-то ограничения.

Эта мысль его даже развеселила.

– Чего смешного? – спросил Макар, внимательно глядя на него.

– Смешно то, что я идиот.

Они разминались, пока Гена пахал в забое. Судя по всему, Чума ни словом не обмолвился Кабану о том, что застал Симонцева возле радиоприемника. И следы своего наказания подчистил. Эта мысль доставляла мальчику смутное удовлетворение.

Саня начал отжиматься, не глядя на друга. Вместо того чтобы присоединиться, тот уселся на ковре по-турецки. Со своим чубом голый до пояса Макар напоминал казака.

– Будешь письмо писать турецкому султану? – пропыхтел Симонцев.

– Почему ты идиот?

– Потому! Чуму за человека держал! Ты с самого начала был прав. Он даже не животное! Хуже любой гниды. – Слова выплескивались из него толчками. – Гнида и есть! Дрянь бесполезная!

– Ну, для нас-то от Чумы большая польза, – вставил Макар.

Симонцев так удивился, что плюхнулся на живот.

– Серьезно? И какая же?

Илюшин прищелкнул языком.

– Сань, мы живы только благодаря ему. Если Чума завтра откинет копыта, как думаешь, что с нами будет? Кабан нас закопает в своем огородике.

Симонцев резко сел. Ему никогда не приходило в голову посмотреть на вещи с такой точки зрения.

– Ты не заметил, что он с нами старается бережно обращаться? – Илюшин смотрел на него, как на несмышленого ребенка. – При его-то силище у нас даже руки-ноги не переломаны.

– Это Кабан его настроил. – Симонцев сам не знал, откуда взялась в нем эта уверенность. – Игрушки ломать нельзя.

– Но Чума же послушался.

– У нас ребра у всех переломаны. Генка две недели нагибаться не мог. Ты сам говорил, это из-за ребер.

– Ну да, – согласился Илюшин. – Только ты вот о чем подумай: он тебя за ноги поднял, как цыпленка. Представляешь, что он с нами мог бы сделать? У нас не то что ребер, у нас ни одной кости не осталось бы целой.

Симонцев молчал. Чума Сдерживающийся, Чума, Рассчитывающий Силу, чтобы не изувечить их, – это была новая мысль. Его охватило чувство, будто он проглотил камень и пытается его переварить.

– Вот кстати о гнидах… – без улыбки сказал Макар. – Помнишь, я тебе про Ваню Беленького рассказывал?

– Помню, конечно!

– Я думал, после того случая с собакой он меня сожрет. Но как-то все шло нормально, и я расслабился. Ухо завесил. Где-то через месяц мы с Беленьким работали одну хату… Не буржуи, но далеко и не босота. Золотишка у них хватало. Беленький вскрыл заначки – одна в розетке, другая в диване под обивкой, и спохватился, что шкатулки-то на трюмо не осмотрел. А там ерунда копеечная. Серебро-деревяшки. Мы такое вообще никогда не брали. Это как рухлядь сыроежечную таскать из леса, когда уже полная корзина боровиков. А тут гляжу: Ваня копошится, перебирает чего-то… Выудил из этой груды какую-то мелочовку – и в карман, а остальное в пакет сгреб. Я его спрашиваю: это что такое? А он не ожидал, что я замечу, – даже дернулся. Ухмылочку выдавил, а у самого глаза бдительные, как у служебной собаки. Ты что, говорит, уже решил, что я крысить начал? На, любуйся. И выкладывает крестик православный.

– Что, золотой? Старинный?

– Ты не поверишь! Бросовый! С ноготь размером, на зеленом шнурке – похоже, детский. Дешевенький совсем, но с тоненьким чернением: веточки-листочки. Красиво сработано. Я посмотрел на этот крестик и Беленькому говорю: давай выкладывай обратно. Он такой с оттяжечкой: не много на себя берешь? Распоряжаться начал – с чего