Ночь в замке - Вероника Генри

Подходя к машине, я увидела, что на капоте кто-то сидит. Я ускорила шаг, чувствуя, как меня затапливает облегчение. Это была Лилу в черных обтягивающих джинсах и дутой куртке. Ноги в ботинках на грубой подошве она пристроила на бампере. Волосы были собраны в высокий хвост. За это время она успела освежить цвет, и они сверкали яркой сапфировой синевой. Выглядела она как картинка с рекламного постера к какому-нибудь фильму: строптивая девочка-подросток на ошеломляюще красивом фоне. Опершись на локти, она ковыряла подошвами бампер и внимательно наблюдала за мной. Я поймала себя на том, что волнуюсь, и велела себе не глупить – с чего тут было нервничать?

А потом я вдруг поняла: у меня болит за нее душа, вот с чего. У меня болит душа за Лилу и ее будущее, несмотря на то что я знаю ее всего ничего, потому, что ей не так повезло в жизни, как моей Эди, потому, что, хотя она и живет в раю, я очень подозревала, что ей пришлось пройти через многое, столкнуться с предрассудками и чувствовать себя изгоем из-за своей матери. И потому, что, несмотря на свое происхождение, она обладала самым важным качеством из всех – верностью. Она пожертвовала возможностью начать жизнь заново в другом месте ради бабушки. И я хотела, чтобы она была вознаграждена за это – каким-то образом.

Я подошла и остановилась перед ней. Она с вызовом смотрела на меня.

– Я думала, ты в Марселе, – произнесла я наконец.

– Я вернулась вчера поздно ночью. Я была на втором этаже.

– Вот как? Значит, твоя бабушка мне соврала.

Я почувствовала себя слегка задетой тем, что повелась на бабушкины крокодиловы слезы.

– Non. Она не знала, что я там. Я слышала все, что вы говорили.

Я попыталась припомнить наш разговор. Что Лилу слышала? Ни одна из нас не сказала о ней ничего плохого. Напротив. Ей должно было быть совершенно очевидно, что мы обе на ее стороне.

– Ты вернешься?

– Это будет кое от чего зависеть.

– От чего?

– Дельфина вернется или нет?

Я вздохнула:

– Лилу. Когда начинаешь работать, приходится учиться быть частью целого. Не бывает так, чтобы все коллеги тебе нравились. Но тебе приходится находить способ сосуществовать с ними. Без этого невозможен никакой рост.

Она нахмурилась:

– Я не это имела в виду.

Я захлопала глазами:

– Да?

– Вы считаете ее старой и никчемной.

– Нет!

Я почувствовала себя виноватой, вспомнив, как жаловалась Лилу на Дельфину.

– Шато – это вся ее жизнь. Вы не можете просто выгнать ее.

Я нахмурилась, совершенно озадаченная:

– Я не понимаю тебя, Лилу. Вчера ты считала, что она обвиняет тебя в воровстве.

Лилу некоторое время молчала. Потом запрокинула голову и устремила взгляд в небо, закинув ногу на ногу и качая ступней. Сейчас, как никогда, казалось, что она позирует для фотосъемки.

– Она напоминает мне бабушку, – произнесла она наконец. – Мы постоянно ругаемся. Но я люблю ее.

– Ох, Лилу.

Мне хотелось обнять девчонку, но ее поза намекала на то, что не стоит этого делать. Вместо этого я протянула руку и похлопала ее по коленке. Она некоторое время смотрела на меня, потом села прямо и сползла с капота.

– Поехали, – сказала она.

– Куда?

– За Дельфиной. – Она подошла к пассажирской дверце и потянула за ручку. – Поехали, – повторила она нетерпеливо. – Пока не стало слишком поздно.

Мы подъехали к дому Эрве и Дельфины на задворках фермы за Барлем. Дом был обветшалый, но не романтическая развалюха того рода, которые так любят фотографировать англичане, а с оштукатуренными стенами, металлическими окнами и уродливой крышей, окруженный заасфальтированным двором. К нему примыкал садик. В эту пору года тщательно разровненная граблями земля была голой, но под ней наверняка дремали сотни семян, чтобы с наступлением весеннего времени бурно рвануть в рост. Эрве привозил корзины с овощами, которые не выращивали на территории шато. Мне вспомнились груды бледно-лиловых артишоков. Я представила, как зубами обдираю нежную мякоть с изнанки каждого листочка. И мясистую редиску, ядерно-розовую с белым, такую едкую, что невозможно было не чихать.

При нашем приближении бродившие по двору куры предупреждающе закудахтали. Мы с Лилу переглянулись, прежде чем постучаться в дверь. И лишь когда Дельфина открыла, я поняла, что все это время не дышала. При виде нас она замерла.

– Дельфина.

Бесстрашная Лилу шагнула к ней и положила руку ей на плечо.

– Чего вам надо? – угрюмо буркнула та.

– Нам надо, чтобы вы вернулись обратно, – сказала я. – Думаю, вчера мы все погорячились. Из-за часов. Но оказалось, что никакие часы не пропадали.

– Vraiment?[85]

Тон у нее был сухой. Она тоже это подозревала.

– Я прошу у вас прощения, – сказала я. – За то, что рассердилась на вас. Я переволновалась.

– И я тоже прошу прощения, – добавила Лилу. – Я испугалась. Всю мою жизнь люди считали меня испорченной – из-за матери.

– Вы вернетесь?

Я слишком поспешила с вопросом. Мы с Лилу еще не успели задобрить ее, но я была в отчаянии.

Дельфина издала вздох – словно из лопнувшего шарика вышел воздух. Она сама казалась сдувшейся, как шарик.

– Non.

Она начала закрывать дверь. Лилу поспешно вставила в щель ногу.

– Вы должны вернуться! – воскликнула она.

Я была удивлена горячностью Лилу, но не так сильно, как Дельфина. Она покачала головой и перевела взгляд с Лилу на меня и обратно.

– Я не могу, – произнесла она. – Я уже давно пыталась собраться с духом, чтобы уйти, но не хотела подводить Лизмей с Пирсом. Они были ко мне так добры. Но вчера… когда я пришла домой… и подумала, что мне не нужно больше туда возвращаться… я была счастлива. Я старая. И медлительная. И у меня все болит. Поглядите. – Она вытянула руки. Они были узловатые, как ветви старой яблони. Она уронила их и склонила голову. – Я хочу на покой. Я хочу сидеть у себя в саду. Я хочу нянчить правнуков.

Мы с Лилу переглянулись. Такого мы не ожидали. Меня охватила глубокая печаль, что мне могла прийти в голову мысль лишить Дельфину работы. Да, результаты ее уборки оставляли желать лучшего, но уборка была далеко не единственным, что она могла предложить, и представить шато без нее было невозможно. Мне вспомнилось лето, которое я провела в шато. Тогда ей было, наверное, примерно столько же, сколько мне сейчас. И не успею я глазом моргнуть, как окажусь в ее возрасте. Я надеялась, что ко мне будут относиться