Ночь в замке - Вероника Генри

Привет, Реми! Спасибо большое, что приглядел за моими гостями в воскресенье. Они вернулись в полном восторге. И спасибо за цветы.

Я немного помедлила. Можно было на этом остановиться и оставить мяч на его стороне. А можно было проявить дерзость. Я подумала, что ему это понравится. Дерзость сексуальна. И могущественна. Я почувствовала, как внутри меня поднимается какая-то волна, затопляя леденящим ужасом, как бывает, когда готовишься слететь на лыжах вниз с крутого склона или нырнуть со скалы в море. Я была готова.

Если на следующей неделе у тебя найдется время поужинать со мной, я буду рада. Конни

К шести вечера он так ничего и не ответил. Ожидание было мучительным. Настроение у меня упало, мозг лихорадочно работал, представляя, как он придумывает какие-нибудь отмазки. Или настолько не заинтересован, что просто забыл ответить. Или, хуже того, пытается найти способ отвертеться от встречи со мной и пригласить на свидание Фиону. Я чувствовала себя уязвимой, подставившейся и немножечко глуповатой.

Когда в половине седьмого пришло сообщение, я едва из собственной кожи не выскочила. Я схватила телефон. Сообщение было не от него. Это была Лизмей. Она прислала фото Пирса в больничной пижаме в коридоре с палкой в руке. Он широко улыбался. Я немедленно ей перезвонила.

– Операция прошла хорошо, – сообщила она. – Его лечащий врач очень доволен. У меня просто камень с души упал, Конни. Я так волновалась, вдруг что-то пойдет не так.

– Я очень рада.

– Честное слово, ты себе не представляешь, насколько до того все было ужасно.

В ее голосе звучало нескрываемое облегчение. Я словно говорила с другим человеком. И снова я ощутила укол вины за то, что не пришла им с Пирсом на помощь раньше. Но я все-таки пришла. И усвоила этот урок. Нельзя забывать о тех, кого любишь, даже когда ты поглощен собственными невзгодами.

– Мне надо идти, – сказала Лизмей. – Пойду узнаю, не изволят ли их светлость чего-нибудь, пока меня не выставили на ночь из больницы. Если все пойдет штатно, завтра или послезавтра его выпишут и мы сможем начать потихоньку возвращаться к нормальной жизни.

– Передавай ему привет. – При мысли о них обоих у меня защемило сердце. Как и мои родители, Лизмей с Пирсом были для меня примером счастливой пары. В свои семьдесят с лишним они все еще были безумно влюблены друг в друга, несмотря на его больной сустав. Интересно, как им это удавалось? В чем заключается секрет отношений, способных выдерживать любые шторма? Было ли это простое везение, или они прикладывали огромные усилия к тому, чтобы противостоять трудностям? Я знала, что их жизнь тоже не была совсем уж безоблачной: когда мне было четырнадцать, мама рассказала мне, как они оказались в шато Виллет, и я долго плакала, потому что из них вышли бы замечательные родители, я знала это по тому, как они вели себя со мной; добрые и заботливые, они в то же самое время были неистощимы на всякие выдумки и всегда готовы меня выслушать, даже когда дел у них было невпроворот. То, что они не могли иметь детей, казалось чудовищно несправедливым. Но они оправились от этого удара судьбы и создали нечто чудесное.

Если они смогли после того, что случилось с ними, то и я смогу тоже.

Глава 20. Лизмей

– Черт побери, старушка. – Пирс взгромоздился на кровать в их лондонской квартире. – Как же хорошо, когда ничего не болит. Ну то есть болит, конечно, после того как меня располосовали вдоль и поперек, но это не идет ни в какое сравнение с этим ужасным ощущением, когда тебе кажется, что твои кости гложут крысы.

Он с улыбкой откинулся на подушки.

– Надо было давным-давно это сделать. – Лизмей стащила с него туфли и поставила на пол.

– Знаю, знаю. Но я думал, что как-нибудь проскриплю без операции. Мне казалось, это все такая морока.

– Ну что, – сказала Лизмей. – Если все пойдет штатно, к Рождеству мы опять вернемся во Францию.

– Как там с хозяйством, порядок?

– У Конни все под контролем. – Она протянула руку и откинула волосы со лба Пирса. Челка слишком отросла, даже для него. – Наконец-то у нас с тобой будет время заняться собой. Подстричься. Сходить к зубному.

Они привыкли это все делать во время своих посещений Лондона. Не потому, что не доверяли французским парикмахерам, стоматологам – или хирургам, если на то пошло, – но это в каком-то смысле оправдывало поездки домой. Переводило их из разряда прихотей в разряд насущных необходимостей.

– Мне нужно прикупить новых рубашек. Пойдем тратить деньги в «Маркс и Спенсер».

Пирс поболтал ногами. Настроение у него было явно приподнятое, глаза сияли. Лизмей подозревала, что в последнее время его мучила не только боль, но и страх, а они способны совершенно изменить человека. Но теперь, когда все это осталось позади, он снова стал самим собой. А то Лизмей уже начала опасаться, что потеряла его навсегда, и надежда на возвращение мужа вот-вот готова была погаснуть, он к ней наконец вернулся.

Когда Лизмей в прошлый раз казалось, что она его теряет, все было еще более мрачно, потому что они толком не обсуждали причину, пока все не обострилось до предела. Это был слишком интимный, слишком личный, слишком болезненный для Пирса вопрос, чтобы говорить о нем вслух, и он предпочел отдалиться от нее и замкнуться в себе.

Она прекрасно видела все его увертки, попытки то отговориться занятостью или усталостью, то притвориться спящим, но понятия не имела, как подступиться к разговору. Пока не грянул кризис.

А ведь прошло почти сорок лет, потрясенно осознала Лизмей. Сорок лет минуло с того дня, когда лишь огромным усилием воли она удержалась от того, чтобы не поставить на муже крест.

1985

Стиснув руки, Лизмей ждала, когда Жерар пустит воду. Она стояла в окружении группки рабочих, которые, воспользовавшись передышкой, все как один достали сигареты. Дымя «Голуазом» и «Дискé блё», они сгрудились вокруг фонтана – в кепках, теплых тужурках, на одних мешковатые шорты, на других камуфляжные штаны. Лизмей закрыла глаза и представила, как поток воды устремляется по трубам. Чего ждать – протечки, засора или…

Послышались восторженные крики, и она открыла глаза. Вода била из фонтана триумфальной струей. Момент был символический. Поворотная точка для шато. Лизмей