Ночь в замке - Вероника Генри

казалось, прекрасно работало и здесь. Марианне с Брэдом она не позволяла даже пальцем пошевельнуть: «Вы почетные гости, к тому же завтра вам предстоит долгий перелет», но Сирилл каждый раз вскакивал, чтобы помочь ей убрать тарелки или принести следующее блюдо. Он передвигался по кухне так уверенно, как будто был у себя дома, и на миг Лизмей представила его у руля шато. Какое это было бы приобретение!

Она тут же устыдилась своей предательской мысли.

– Dix sur dix, – сказал ей Сирилл, когда она вынесла bûche de Nöel. Оно было украшено фундуком, оплетенным нитями сахарной ваты, изготовить которые было задачей высочайшей сложности. – Десять из десяти. Пожалуй, ты моя самая звездная ученица.

– Эй, заводить любимчиков нечестно! – запротестовала Марианна.

Лизмей погрузила в рождественское полено нож. Она была польщена, хотя и знала, что Сирилл шутит. Или она и впрямь была его любимицей – но совершенно по иной причине? Она видела, что от Марианны не укрылись проскакивающие между ними искры. Ее новая подруга вообще была очень проницательной, и всякий раз, когда Сирилл касался руки Лизмей или отпускал замечание, адресованное лишь ей одной, она чувствовала себя неловко.

– Я очень тобой горжусь, – поправился Сирилл, приложив руку к сердцу. В глазах его плясали озорные искорки.

Когда Лизмей подала сыр, Брэд с Марианной заговорили о том, что хотят вернуться, как только это будет осуществимо.

– И вы тоже должны непременно приехать к нам! – сказала Марианна. – Серьезно, приезжайте кататься на лыжах. В Вермонт. У семьи Брэда там совершенно чумовой старинный дом. Он почти развалился, но зато стоит почти рядом со склоном, и там так здорово! Хотя, наверное, в этом сезоне я на лыжах не покатаюсь…

Сирилл ничего не ответил, лишь подлил себе еще «Жигондаса».

– Приезжайте, когда захотите, – сказал Брэд. – Как только выпадет снег, дом в полном вашем распоряжении.

Лизмей поднялась, чтобы зажечь лампы и подбросить в огонь полено, поскольку уже начали наступать сумерки. За окнами без занавесок на небо выкатилась бледная луна и повисла за платаном. Где-то вдалеке ухала сова. Стол являл собой картину знатно проведенного вечера: пустые бутылки, остатки сладкого полена, тарелка с парой ломтиков сыра, и все это в обрамлении крошек, пятен пролитого вина и смятых салфеток.

– Кофе? – предложила Лизмей.

Она чувствовала, что близится конец праздничных посиделок, и не очень понимала, в какую сторону все повернется. Ей было не по себе. Что сделает Сирилл? Между ними искрило так, что атомы желания были практически видимы в воздухе, как пылинки.

– Вообще-то, нам уже пора, – сказал Брэд, отодвигая стул.

– Я не хочу уходить, – вздохнула Марианна. – Мне здесь хорошо, как дома. И потом, надо же помочь тебе все это прибрать.

– Нет-нет, что ты. Даже не думай об этом, – покачала головой Лизмей. – У вас и без того дел полно.

– Я помогу, – сказал Сирилл. – Я отлично мою посуду. И очень быстро.

– Спасибо, – кивнула Лизмей. – Я буду очень признательна. Ужасно обидно, когда после веселого застолья все расходятся, а ты остаешься убирать все в одиночку.

– Пойдем, солнышко. – Брэд положил руку Марианне на плечо. – Нам завтра с утра в аэропорт ехать, а у нас еще вещи до конца не собраны.

– Я просто как в сказке побывала. – Марианна снова вздохнула и неохотно поднялась. – Никогда этого не забуду. Когда вы доделаете ремонт, здесь будет просто потрясающе, Лизмей. Вам с Пирсом очень повезло.

– Я знаю. Мне постоянно хочется себя ущипнуть. Мы живем в сбывшейся мечте. Нам так повезло быть хранителями этого шато. Надеюсь, Полина сочла бы, что оно в хороших руках.

Эти фразы прозвучали так гладко, будто она их отрепетировала.

Все двинулись в холл, и Лизмей принесла Брэду с Марианной пальто, которые повесила на перила лестницы. Во дворе она обняла Марианну:

– Дай мне знать, когда малыш родится. И береги себя.

– Обязательно, – пообещала Марианна. – И будь осторожна, – добавила она sotto voce[91]. – Он страшно обаятельный. Но я ходока вижу с первого взгляда.

Лизмей покосилась на Брэда с Сириллом, которые обменивались рукопожатиями и хлопали друг друга по спине в знак мужской солидарности.

– О, не волнуйся. Я безжалостно припашу его помогать мне делать уборку, а потом выпровожу.

Ее смех прозвенел в холодном ночном воздухе, фальшивый насквозь.

– Ты уверена, что все будет в порядке?

Марианна сжала ее плечи. Во взгляде ее явственно читались обеспокоенность и сомнение.

– В полнейшем. – Лизмей отдавала себе отчет в том, что ответ звучит не очень-то убедительно.

Сирилл подошел и встал рядом с ней, глядя, как Брэд с Марианной садятся в машину и уезжают. Они стояли у подножия лестницы и махали вслед, пока задние фары не скрылись в темноте за воротами. Лизмей дрожала от холода – или это было предвкушение?

Сирилл повернулся к ней. Она ожидала увидеть улыбку, смеющиеся глаза или заговорщицкое выражение лица. Но вид у него был серьезный, и ей показалось, что он готов пойти на попятный.

– Мне тоже нужно ехать, – сказал он. – После того, как я помогу тебе все прибрать.

Она молча смотрела на него, ожидая, что он обнимет ее, впервые поцелует, запустит пальцы в ее волосы.

Осмелев, она протянула руку и положила ладонь ему на грудь:

– Неужели ты ничего не чувствуешь?

Чувствует, она знала, потому что сердце у него билось сильно и часто. Но он накрыл ее ладонь своей и отвел в сторону. Лизмей показалось, что сердце у нее в груди разбилось на тысячу осколков.

– У тебя здесь просто чудесно, – произнес он негромко. – Это настоящая сказка. Я не могу разрушить чужую сказку.

Он был прав, разумеется. Им с Пирсом необыкновенно повезло иметь что-то, чего не было у других, и это было невероятно захватывающе. Но, боже правый, как же ей хотелось прикосновения чьих-то рук, чтобы ее целовали, хотелось вновь испытать то блаженное беспамятство, по которому она так скучала. Все это когда-то было у них с Пирсом – дело вовсе не в том, что в их отношениях не было огня. В спальне они никогда не надоедали друг другу, даже когда полтора года пытались зачать ребенка и стало понятно: что-то не в порядке. Это никак не отражалось на Пирсе – до того рокового дня, когда врач вынес им окончательный вердикт. С тех пор он ни разу к ней не прикоснулся, только рассеянно обнимал в аэропорту, когда прилетал или улетал, или дежурно чмокал в щеку.

Время вдруг стало тянуться невероятно медленно, секунды превратились в часы, а она все никак не могла решить, что сказать.