Ночь в замке - Вероника Генри

Сирилл, казалось, к месту прирос ногами. Вечерний ветер ерошил его кудри. Чего он ждал? Что она станет настаивать? Хотел, чтобы она сделала первый шаг, чтобы, если они бросятся друг другу в объятия, его ни в чем нельзя было упрекнуть? Лизмей прекрасно знала, что, если она сделает этот шаг, прижмется к нему, вопьется губами ему в губы, он не устоит. От его близости внутри у нее все трепетало. Ну почему желание всегда наводит на тебя морок, толкает на безумства, заставляет отбросить прочь благоразумие, требует немедленно отдаться целиком и полностью, нашептывая: это единственное, что по-настоящему имеет значение. У нее были считаные секунды на то, чтобы принять решение.

– Ладно, – произнесла она бодрым тоном, отступая от него. – Не надо ничего мыть. Честное слово. Я сама. Будет чем заняться вечером. – Она посмотрела на часы. – И в шесть будет звонить Пирс. Мы с ним всегда созваниваемся в воскресенье вечером. Это наш маленький обычай.

Упоминание Пирса разрушило чары. Миг был упущен; искра между ними погасла. Сирилл, похоже, был несколько ошарашен тем, что она не стала настаивать. Видимо, он все-таки ожидал другого.

– Хорошо. – Он кивнул. – Что ж, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила Лизмей. – И… спасибо тебе за все. Ты многому меня научил.

И не только в кулинарии, подумалось ей.

Целовать его на прощание было слишком опасно, даже в щеку. Вместо этого Лизмей неуклюже помахала ему рукой, взбежала по лестнице в дом, захлопнула за собой дверь и несколько секунд стояла, прислонившись к ней спиной. Вдруг он бросится за ней и забарабанит в дверь, чтобы она впустила его? Лизмей ждала, но ничего не происходило. Потом полышался шум заводящегося двигателя, и по гравию прошуршали шины. Он уехал, как преступник с места преступления. Шато ее, казалось, не одобряет, как будто знает, что у нее на уме.

– Ты наверняка видело и куда худшие вещи, – произнесла она вслух с вызовом, потом бросилась по лестнице вверх, к себе в комнату, оставив непогашенный камин и немытую посуду.

Она стащила с себя одежду, скомкав белье. Потом натянула ночную рубашку, забралась в постель и долго лежала, глядя в потолок. В висках у нее пульсировало от красного вина и разочарования. Плакать было нельзя. Если она начнет, то уже не остановится.

Потому что был миг, когда она посмотрела на Сирилла в свете луны – и увидела дверцу в иное будущее. Будущее, в котором могли быть дети. Родная кровь.

Что заставило ее отступить – трусость или верность?

Или это был страх, что этого шанса у нее нет? Что для Сирилла она станет лишь мимолетным увлечением, пустяковой интрижкой, способом доказать собственную неотразимость? Тогда она разрушила бы все ради непродолжительного романа, эгоистичной потребности получить подтверждение собственной привлекательности. Ведь не в последнюю очередь ее влекло к нему тщеславие. В глубине души она это понимала.

Марианна знала. Она чувствовала, насколько подруга уязвима, как сильно Лизмей изголодалась. Что плохого в том, чтобы хотеть быть желанной? Лизмей видела, какими глазами Брэд смотрел на Марианну, и ничего на свете ей не хотелось сильнее. Что она сделала, чтобы вот так ее обдавало холодом?

Она запуталась. Ей было грустно. Она чувствовала себя такой потерянной. Несмотря на то что у каждого ее дня была цель и она многого достигла, ей казалось, что она на всех парах летит в будущее, которое ей навязали, не дав ни единого шанса задуматься о своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы их выразить. Лизмей внезапно почувствовала себя очень одинокой. Ей так хотелось, чтобы Марианна была рядом. Ей всегда казалось, что Марианне можно открыть душу, но теперь она этого никогда не узнает. Может, позвонить Жанне? Но одна мысль о том, что придется все ей объяснять, приводила Лизмей в ужас. Она не могла облечь в слова ту животную тягу, которую испытывала к Сириллу. Все это будет выглядеть как дешевая мелодрама и потворство своим низменным желаниям. Как она объяснит, что дело вовсе не в похоти, а в тоске по тому, что у нее могло быть?

Внизу надрывался телефон. Звонок эхом метался по шато, отскакивая от каменных стен. Ей не хотелось разговаривать с Пирсом. Не хотелось думать, не хотелось чувствовать. Все, чего ей хотелось, это провалиться в бархатную черноту сна и хоть на какое-то время получить благословенную передышку от неотступно бьющегося в мозгу вопроса, который будет терзать ее до конца жизни.

А что, если бы? А что, если бы? А что, если бы?

Глава 21. Лизмей

1985

В среду Лизмей ехала в аэропорт Ниццы как на казнь. Она сжимала руль с такой силой, что костяшки пальцев были белее инея на газонах вокруг шато. Когда она проснулась, все сверкало и искрилось в лучах бледного зимнего солнца, делая шато еще больше похожим на сказочный замок. Фонтан весело журчал, когда она садилась в машину. Он сводил Лизмей с ума. Это была затея Пирса, и Лизмей приложила все силы, чтобы он заработал до Рождества, но, глядя на него, она злилась, а не радовалась. На мгновение у нее промелькнула мысль: пусть бы грянули такие морозы, чтобы вода замерзла и превратилась в лед, как она сама изнутри.

В ожидании Пирса Лизмей принялась расхаживать по залу аэропорта туда-сюда, не зная, что ему скажет. Обыкновенно она нетерпеливо высматривала его в толпе, и сердце у нее готово было выскочить из груди от радости, когда он появлялся в раздвижных дверях. Она бросалась ему навстречу, обвивала руками его шею, а он целовал ее в макушку, заставляя случайных наблюдателей таять от умиления. Сегодня бросаться в его объятия она не собиралась.

Наконец Пирс показался – в старом отцовском двубортном пальто, темно-синих вельветовых брюках и красном джемпере, в вырезе которого виднелся узел галстука. Архетипический англичанин за границей, неуклюже волочащий свой чемодан и выглядывающий в толпе ее лицо. Эмоции нахлынули вдруг на нее с такой силой, что она спряталась за спиной какого-то высокого мужчины. Пирс во всем этом не виноват, сказала она себе. И вообще никто не виноват. Лизмей сжала кулаки, сделала глубокий вдох и подошла к ограждению. При виде ее лицо Пирса немедленно просияло.

Он бросил чемодан и притянул Лизмей к себе.

– Вот ты где! Я уж думал, ты не приехала.

Она смогла лишь молча кивнуть в ответ. Да, он обнимал ее – здесь, где это было безопасно и ничего больше от него и не