Ночь в замке - Вероника Генри

– У тебя все в порядке? – забеспокоился он. – Ты злишься, потому что я прилетел позже?

– Нет, конечно.

– Я ничего не мог поделать. Мы пытались заключить этот чертов контракт, и это означает, что я могу не возвращаться до второй недели января! У нас с тобой будет целых три недели!

– Три недели!

– Боже, до чего же я рад тебя видеть.

– И я тебя. – Лизмей заставила себя обнять его. – Давай-ка возьмем тележку для твоего чемодана.

Она отправилась на поиски тележки, оставив Пирса, слегка озадаченного ее froideur[92], плестись за ней следом. Лизмей чувствовала себя виноватой. Откуда ему было знать, что все это время было у нее на душе?

– Я поведу, – сказала она, когда они добрались наконец до машины. – Ты, наверное, устал.

– Да, я сегодня слегка вареный. Мы вчера просидели до полуночи, внося последние правки, и я толком не спал, так мне не терпелось поскорее тебя увидеть. – Он улыбнулся ей поверх крыши автомобиля. – Черт подери, ну и колотун же у вас. Куда холоднее, чем в Лондоне.

– Да, утром даже иней на траве был.

Иней. От нее веяло инеем. Лизмей плюхнулась на водительское сиденье, понимая, что не может так продолжать, что это нечестно с ее стороны, и в то же время отдавая себе отчет: если она сейчас сделает вид, что все в полном порядке, и будет вести себя как обычно, все так и останется навсегда, а ей невыносима была мысль о том, что их брак становится все меньше и меньше похож на тот, каким был когда-то. Им всегда было так здорово друг с другом, и ни один из них по большому счету не изменился. Просто после того, как они узнали ту ужасную новость, между ними что-то образовалось. А ей хотелось, чтобы все стало как прежде. Но как ему об этом сказать?

Может, после ужина, предварительно выпив для храбрости? Да, она так и сделает. Лизмей включила левый поворотник и, выжав педаль газа до предела, выехала на шоссе Ницца – Экс-ан-Прованс. Небо было прозрачно-голубым, пальмы темнели на фоне сверкающего моря. В любой другой день Лизмей пребывала бы в приподнятом настроении, сегодня же душа у нее уходила в пятки. На нее повеяло знакомым ароматом «Саваж», одеколона Пирса, – и ей захотелось плакать.

– Слушай, – храбро произнес он, пытаясь разрядить напряженную атмосферу, которую не мог не ощущать. – Я тут подумал, может, нам махнуть куда-нибудь покататься на лыжах, пока я здесь? Что скажешь?

Повинуясь какому-то импульсу, Лизмей свернула на обочину и ударила по тормозам.

– Что ты делаешь? – ахнул Пирс. – Здесь запрещено стоять.

– Тебе нельзя возвращаться в Лондон, – сказала она. – Если ты уедешь, случится что-то ужасное.

– Что? – Вид у него был совершенно озадаченный. – Я не могу не возвратиться.

– Я себе не доверяю.

Она смотрела прямо перед собой.

– В каком смысле не доверяешь?

– В том смысле, что я готова сделать нечто ужасное.

– Лизмей. – Он взял ее за подбородок и повернул лицо к себе. – Дорогая. Что случилось? Ты так странно сегодня себя ведешь.

В мозгу Лизмей крутилось столько мыслей, столько слов, столько страхов, что она не сразу смогла заговорить. У нее перехватило горло. Но она должна была что-то сказать. Что-то такое, что встряхнуло бы его и заставило одуматься.

– Я почти поцеловала одного человека, – произнесла она наконец. – А если бы я его поцеловала, то пошла бы и дальше. Я не сделала этого. Но мне хотелось. Очень-очень хотелось.

В глазах Пирса промелькнула растерянность, а потом его лицо исказилось. Дорогое, любимое лицо. Лизмей почувствовала себя виноватой в том, что причинила ему боль. Но разве это не было лучше, чем альтернатива? Она должна была донести до него, какие чувства испытывает. От этого зависело все. Ее счастье. Их счастье. Их будущее.

– Кто он? – спросил он наконец.

– О, – отозвалась она, – повар из кулинарной школы. И он был ни при чем. На его месте мог быть кто угодно.

– Кто угодно? – переспросил Пирс, не веря своим ушам.

– Да, кто угодно. Потому что мне невыносимо так жить. Невыносимо, что ты не… – Она попыталась подыскать нужные слова. – Что ты не прикасаешься ко мне.

Он некоторое время молчал, потом произнес:

– Ясно, – и опустил глаза, как нашкодивший мальчик, который понял, что отвертеться не удастся.

– Я чувствую себя нелюбимой, и, хотя знаю, что это не так, мне страшно. Я не хочу, чтобы что-то подобное повторилось. Не хочу смотреть на другого мужчину и думать о том, каков он в постели.

Пирс зажал уши ладонями, но Лизмей оторвала ту, что была ближе к ней, чтобы он выслушал ее.

– Единственный мужчина, с которым я хочу спать в одной постели, это ты. Но ты дал мне понять, что тебя это не интересует. А я не готова всю жизнь прожить в мертвом холодном браке. Я не готова смириться с тем, что люди будут смотреть на нас и думать, как прекрасна наша жизнь в шато и какая мы изумительная пара, в то время как все это лишь фасад. Мне надоело лежать без сна и задаваться вопросом, прикоснешься ли ты ко мне еще когда-нибудь или нет. И молиться, чтобы это оказалась та самая ночь, когда…

– Остановись.

Она повернулась к нему и увидела, что в глазах у него стоят слезы. Он дрожал. Может, она зашла слишком далеко? Может, она была чересчур жестока? Нет. Она всего-навсего сказала правду, чтобы спасти их от чего-то неизмеримо худшего.

– Мне страшно. – Когда он наконец заговорил, его голос был еле слышен. – Мне страшно, Лизмей. Мне страшно, что во мне что-то сломалось. Мне страшно, что, если я попытаюсь… – Он пожал плечами, не зная, как сформулировать то, что он пытался описать. – Что, если мы… то я просто… просто не смогу. – Он повесил голову. – Это все из-за меня. Я ни на что не гожусь. И если ты хочешь… найти кого-то другого, кто сможет дать тебе то, что тебе нужно, я не стану тебя винить. Только скажи мне об этом прямо сейчас.

Он был совершенно раздавлен. Сердце Лизмей рванулось ему навстречу. Все, чего ей хотелось, это утешить его.

– Пирс, – сказала она, – мне не нужен кто-то другой. Мне нужен ты. Но ты мне нужен весь, целиком. Мне нужно то, что было у нас всегда. В тебе ничего не сломалось. Я в этом уверена. – Она положила руку ему на щеку и повернула его лицо