Признание в убийстве - Лия Миддлтон

– И что потом? – Эмилия складывает руки, обхватив пальцами свои локти.

Уайлд наклоняет голову, глядя на Эмилию сквозь ресницы.

– Их отпустили без дальнейшего следствия. Нет никаких свидетельств, подтверждающих, что Рейны стоят за всем этим. Только твои слова.

– Даже с учетом всего, что я обнаружила? Что насчет фермы? Наверняка она как-то связана с ними?

– Та ферма несколько лет стояла заброшенной. Ее оставили, весь скот зарубили. Кто угодно мог ею пользоваться. Нет никакой связи с Джошуа и Амандой Рейн.

– Ну а как же все остальное? Все прочее, что я вам показывала?

– Ты показала нам фрагменты информации, которые подтверждают твои воспоминания о произошедшем. Твою версию. А время возникновения твоей версии очень удобное.

– На что вы намекаете?

– Я имею в виду, что в то самое время, когда, как тебе было известно, полиция решала твою судьбу и публичное мнение оказалось направлено против тебя, ты внезапно вспомнила информацию о сказанном в Комнате Исповеди, которую ты прежде не упоминала. Вероятно, ты решила, что если людей, дирижировавших этим кошмаром, найдут, то с тебя снимут подозрения.

– Это нечестно. Это совсем не так!

– Мы не можем обвинить двух невинных людей – людей, которые уже достаточно пострадали, – только потому, что ты каким-то случайным образом указала на них.

– Но я не указывала случайным образом. У людей из Комнаты Исповеди была дочь, которую убили. И…

– Эмилия, мы держим Рейнов под наблюдением, но здесь нет и крошки железобетонных доказательств, которые позволили бы нам осудить их.

Уайлд встает, одной рукой упираясь в талию.

– Мы прилагаем все возможные усилия, чтобы найти того, кто все это совершил. И если в дальнейшем выяснится что-либо, что прямо укажет нам на Джошуа и Аманду Рейн, тогда, разумеется, все может поменяться, но на данный момент против них дело не ведется.

Эмилия скулит и роняет голову. У нее больше не остается сил взглянуть на Уайлд. Она не способна и дальше выдерживать ее откровенное пренебрежение, абсолютное непонимание.

– Мои… мои родители, – шепчет она, глядя на свои ладони, слезы падают ей на колени. – Что, если убийцы вернутся?

– Семьи выживших останутся под наблюдением полиции. Мы не собираемся пускать все на самотек только потому, что ты в заключении. Расследование продолжится, и ваши семьи будут под защитой. А теперь мне нужно вернуть тебя в отдел задержания и они подготовят тебя к транспортировке в Холлоууэй.

Эмилия силится кивнуть, но голова кажется слишком тяжелой ношей для ее шеи. Она прикусывает губу в отчаянной попытке не расплакаться – она не хочет, чтобы Уайлд видела ее в таком состоянии, только не снова, не сейчас. Но ей не удается. Она плачет обо всем, что с ней произошло, обо всем, что потеряла. Прошлом и будущем.

Она следует за Уайлд из комнаты, волоча ноги по полу, пока не оказывается у стойки задержания. Но она не может взглянуть ни на Брэннана, ни на сержанта. Она продолжает стоять, опустив глаза в пол, пока они объясняют дальнейший порядок действий. И пока звучит их речь, слезы стекают по ее лицу, голова раскалывается от боли. Они помещают ее в камеру ожидания. Она выходит из участка, чтобы сесть в автозак, обнаруживает, что Изабелла тоже там – ее эмоции, буквально написанными на лице, и они обе забираются внутрь в индивидуальные отсеки. Эмилия не может сделать нормальный вдох, и она зажмурилась от чувства клаустрофобии, чтобы не видеть это тесное пространство, наручники, крепко сжимающие ее запястья. Даже когда крики доносятся из толпы на улице и она вздрагивает, когда кто-то начинает бить кулаком в закрашенные окна, одна и та же мысль крутится снова и снова в ее сознании, словно волчок, все быстрее и быстрее.

Они отпускают их после всего, что они с нами сделали, а нас – сажают.

Они отпускают их после всего, что они с нами сделали.

Они отпускают их после всего содеянного.

Они отпускают их.

9 июля

Восемь месяцев спустя

– Прежде чем мы огласим приговор, я хочу еще раз поблагодарить вас за вашу помощь за последние пять недель, за которые развернулось судебное дело в самом центре общественного внимания. – Судья Уотсон обращается к присяжным, ее круглые очки сползли на кончик носа, увеличивая глаза так, что они становятся похожи на совиные. Мудрые и всеведущие.

Эмилии она нравится. Она приглянулась ей с самого начала суда, когда та смотрела на них со своей скамьи, расположенной высоко над ними в Первом Суде Олд Бэйли. В ее взгляде читалась доброта, а не презрение. Она внимательно следила за ней на протяжении заседания, замечая каждую реакцию судьи: ее хмурое недовольство, когда прокуратура настаивала, что не было никаких причин ни одному из двух обвиняемых хранить молчание; ее пристальный взгляд, когда они заявили, что не может быть никаких аргументов в защиту того, что они так долго не делились информацией с полицией.

– Вы же осознаете, мисс Хайнес, что для обоснования защиты со стороны обвинения в принуждении угроза, которой вы так опасались, должна была быть неминуемой?

Прокурорский тон привел ее в бешенство. Но она сдержала себя. Ответ не произвел бы на него впечатления, но точно нанес бы вред ей самой.

– Я отдаю себе в этом отчет, да, – сказала она. – Страх перед нападением всегда был со мной. Мы понятия не имели, откуда ждать угрозы. Они похитили меня прямо из собственного дома.

– Но угроза не была неизбежной, не так ли, мисс Хайнес?

Он поднял одну бровь, теряя терпение, как будто пытался донести до маленького ребенка что-то очевидное.

– Как только вас выпустили из Комнаты Исповеди, согласитесь, уже не было пистолета, постоянно приставленного к вашей голове, чтобы заставить вас молчать?

– Был.

– Будь это правдой, мисс Хайнес, как же вам тогда удалось провести расследование, выяснить местоположение Комнаты Исповеди и доложить о результатах в полицию?

– Я…

– Если вы сумели сделать это, не подвергнувшись моментальной расплате, то, вероятно, вы могли бы обратиться в полицию и раньше?

Она не нашла в себе сил ответить, ощущение ужаса зашевелилось глубоко внутри. Она тут же посмотрела на присяжных. Некоторые из них кивали, и в их глазах зловеще сияло осуждение. Но другие, будто бы невольно, качали головами. Ужас внутри начал утихать: мнения разнятся. Чтобы вынести вердикт, они обязаны быть единогласными.

А теперь они вернулись с единодушным решением. Так или иначе, колеблющихся переубедили.

Общественность? Общественность – это отдельный разговор. Как только СМИ раскрыли, что их судят по статье о препятствовании правосудию, взгляды разделились. Одни были