Признание в убийстве - Лия Миддлтон

Бах.

Опять оно. Этот звук.

Внизу лестницы есть дверь напротив, наглухо забитая, и еще одна справа от меня – тоже заперта, но на ключ. Я запускаю руку в карман и вытаскиваю его, торопливо вставляю в замок. Он щелкает, и я толкаю дверь одними пальцами, ожидая, пока она полностью распахнется, прежде чем быстро войти внутрь. Запираю ее за собой. Как забавно – мой страх быть запертой в маленьких комнатах испарился, словно время, проведенное в тюрьме, послужило жесткой экспозиционной терапией – такой, от которой я не могла отказаться. Точно ли она меня исцелила? Или наложила новую травму поверх старой, а мой мозг был уже не в силах сопротивляться и просто заблокировал лишнее? В любом случае результат достигнут.

Я сажусь за крошечный стол, подогнув ноги под себя для удобства на металлическом стуле, и включаю компьютер. Он старый и явно куплен с одной конкретной целью. Для камеры. Это монитор с черно-белым зернистым изображением. Но и такой сойдет.

Завершение моей истории натолкнуло меня на один очевидный вывод: концовка была еще более несправедливой, чем я ощущала в моменте. Не было никакого правосудия. Абсолютно.

Поэтому я возьму его на себя.

Я наклоняюсь, хмурюсь и фокусируюсь на прямой трансляции.

Мужчина шевелится, его рука самопроизвольно дергается, взлетая с пола и падая обратно. Но он остается без сознания, его глаза крепко закрыты.

Его разбудит запах.

Сначала Джошуа Рейн лежал спокойно, и вот – шевелится. Ноздри трепещут. Захватывающее зрелище. Все люди похожи в этом. Как и животные, они инстинктивно реагируют на раздражитель. Понимают, что что-то определенно идет не так.

Совсем не так. Он не в спальне, где должен был оказаться, а в бетонной коробке без окон… И едкий запах хлора…

Он садится и наклоняется. Комната точно раскачивается вперед и назад – последствия внезапного обморока. Он зажимает рот рукой… Накатывает тошнота.

Несколько минут быстрого моргания, и он поднимает взгляд. Осматривается, как бы уговаривая себя принять всю странность обстоятельств.

Почему я здесь? Как тут очутился?

Он подтягивает колени к груди, и…

Вот он. Момент ужасного осознания, которого я так ждала. Он смотрит на свою ногу, рот распахивается при виде блестящего железного наручника на лодыжке, тянущаяся от него цепь приковывает его к стене.

– Эй? – Он осторожно зовет, стараясь не звучать испуганно. – Кто-нибудь?

Ответа нет, и его лицо мрачнеет с каждой секундой. Ни тревожный крик, ни яростное проклятие не прорвутся за запертую дверь. Ни злость. Ни помощь. Его не успокоит даже собственное эхо. Слишком маленькая комната. Стены и потолок чересчур близко.

Лишь тишина.

Он пытается подняться на колени, стонет, балансируя и напрягаясь всем телом. Он дрожит. Дрожит от адреналина, нервного напряжения и смятения – единственного, что мешало ему закричать, позвать маму. Позвать хотя бы кого-нибудь.

Это страх. Наконец он понимает, каково это – действительно испытывать страх.

Он делает шаг вперед – один крохотный шаг к центру комнаты, его взгляд мечется по пространству вокруг. Он хмурится и крутится по сторонам, запутывая ноги в цепи.

Сначала он обращает внимание на правый угол комнаты. Еще один засов на стене, чтобы приковать одного человека. Но пустой. Потому он концентрируется на предметах, безобидно лежащих по углам.

Четыре ящика черного цвета.

Через какое время он наберется смелости открыть первый? Некоторые сразу бегут к ящикам, жадно набрасываются на них, как дети на рождественские подарки. Другие медлят, поддаваясь трусости перед неизвестным.

Я предполагала, что он окажется из первых. Теперь, судя по реакции на комнату, думаю, он из последних. Не такой уж и смелый, как выяснилось.

Он отрывает взгляд от ближайшего ящика и смотрит на таймер, свисающий с середины потолка. Красные электронные цифры готовы начать отсчет.

00:60.

Шестьдесят секунд.

Его глаза полны беспомощности, а мысли буквально написаны на лице.

Что произойдет через шестьдесят секунд?

И когда начнется отсчет?

Я смотрю на ноутбук, брошенный рядом. Я забрала его из их дома, создала с него новый сайт, чтобы опубликовать новое признание. Написала друзьям отмазки об их отсутствии.

Я наклоняю голову в сторону Аманды Рейн, лежащей на полу позади меня. Уже скоро я надену свой черный спортивный костюм и спрячу лицо, а потом затащу ее в комнату в компанию к муженьку. Открытие ящиков не заставит себя ждать, и они вытащат фотографии всех своих жертв: и живых и мертвых.

Вот тут-то все и начнется.

Сирены воют вдали, но я не могу отличить, правда ли это или игра моего воображения. Может быть, в один прекрасный день вспышки синего цвета озарят мой дом. Полицейские вломятся внутрь через входную дверь, и на мне снова застегнут наручники, а меня саму вернут в тесную камеру на годы заточения. И, наверное, это будет заслуженно. Но оно того стоит.

Рейны получат то, чего они заслуживают. Я предоставляю им то, во что они верят: их фирменную интерпретацию справедливости.

Добро пожаловать в Комнату Исповеди.

Мою Комнату Исповеди.

Благодарность

Это – мой третий роман, вышедший в свет, и я все еще не могу поверить, что моя детская мечта стать писателем претворилась в жизнь.

Мой агент Кейт Бёрк стала моей постоянной поддержкой, советчиком и другом. Я бы ничего не добилась, если бы она не вытянула мой дебютный роман из груды непримечательных рукописей и не поколдовала бы над ним в качестве редактора перед тем, как отправить меня с ним в издательства. Огромное спасибо за твой бесценный совет, за твою проницательность и чувство юмора. И благодарю всех в великолепном литературном агентстве Блэйка Фридманна – мою признательность за ваш усердный труд и поддержку моей карьеры трудно выразить словами (а я писательница!).

Как всегда, отдельное спасибо фантастической команде из Пингвин Майкл Джозеф. Меня распирает гордость всякий раз при виде этого крохотного пингвинчика – логотипа на обложке и корешке моих книг. Сило Корниш, ты – редактор мечты! Твои правки помогают моим рукописям засиять, и ты просто занимаешь особенное место в моем сердце. Также спасибо Элле Уоткинс и Кортни Баркли, моим рекламному агенту и маркетологу; Маделин Вудфилд – за поддержку в процессе публикации; и Саре Банс, Нику Лоундесу и Эмме Хендерсон за исключительное техническое редактирование и подготовку моей книги к печати.

«Признание в убийстве» воспринималось мной как легкое отклонение от курса моих прежних романов, которые больше зарекомендовали