Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

Был холодный декабрьский день. Сильный ветер быстро гнал по небу низкие тучи, гудел в голых вершинах обнаженных деревьев, срывая листья с деревьев на липовой аллее Унтер-ден-Линден в центральном районе Берлина – Митте. Когда-то заброшенный район города, ставший главным арт-центром Берлина. Красивый, вымощенный плиткой бульвар, сформированный на протяжении не одного столетия, успел вобрать в себя многие архитектурные стили. Улица была заполнена людьми. Время обеда, все куда-то бегут, пытаясь вместить в кусочек времени как можно больше дел. Все спешили в сторону Бранденбургских ворот.

Люсель любила эту часть города, здесь находилась Берлинская Академия художников, где она часто бывала, посещая выставки, лекции и конференции. Также здесь находилась арт-площадка Платон Консталь, где Люсель проводила время. Собранная из грузовых контейнеров, где размещались кафе, бары, места для выставок и вечеринок, места для презентаций, кинопоказов и винтажных маркетов, вся городская творческая среда из местных художников и музыкантов стекалась сюда, чтобы поддержать начинающих новаторов искусства и просто провести время вместе, делясь творческой энергией для поиска вдохновения и единомышленников.

Она шла по бульвару, никуда не спешила. Она чувствовала себя простывшей, погода к этому располагала, и поэтому шаг ее был широкий и быстрый. Объемный черный шарф обвивал шею и закрывал лицо, лишь непослушные воздушные кудри-пушинки выбивались из убранных в легкий пучок волос. До выставки оставалось несколько дней, и Люсель шла в мастерскую, ей хотелось посмотреть на свои картины, хоть и работы по ним были завершены. У нее было желание побыть с ними наедине, перед тем как посторонние люди начнут касаться их, выполняя подготовительные работы по перевозке и монтажу, а позже и тысячи глаз будут смотреть на ее самое сокровенное, что она так долго вынашивала, так много была с этим один на один. Для нее, как для художницы, представить свои работы – будто стоять на краю обрыва, чтобы вот-вот рвануть вниз. Она боится, но одновременно полностью готова – ведь не зря же она находится здесь. И это все так нереально, так не похоже на настоящую, обычную жизнь, что вероятность того, что она вовсе не разобьется, а оторвется от земли, захлопает крыльями и красиво полетит, больше чем когда-либо. И это не сон. Это реальность, которую создавала она сама.

Когда она находилась в своей мастерской, она больше чем просто видела свои работы. Она их чувствовала, заглядывала внутрь и знала, что там за пределами холста. Она разговаривала с ними, медитировала, работала босая, как можно больше снимала с себя одежды, ей хотелось быть легкой, воздушной. Разувалась она для того, чтобы больше ощущать стопами, а может быть, и из-за уважения, будто она приходила в свой истинный дом. Иногда, находясь в мастерской, она вглядывалась в свои работы и, понимая, что чего-то не хватает, абсолютно по-животному добавляла, без кистей и губок, просто пальцами, мазки, делая это инстинктивно, чувственно, по-настоящему. А иногда она смотрела и признавала, что все идеально, так, как должно быть, тогда она брала чистый холст, подбирала краски и садилась за новую работу. Не появляясь в мастерской несколько дней, она тосковала, внутри образовывалась пустота.

Последние дни она всячески боролась с собой, с бурей чувств, сменяющих друг друга. Проснувшись в четыре утра от беспокойства, она тихо, боясь разбудить мужа, спустилась на первый этаж и, обойдя кухню, пришла на закрытую веранду. Взяла коврик для медитации, расстелила его, села в позу лотоса и занялась практиками дыхания. Почувствовав через время спокойствие, она вернулась в постель, чтобы еще немного поспать. Так в последнее время она пыталась бороться с волнением.

Так было и в это утро. Пробудившись второй раз, она была безмятежна, чувствуя гармонию и нескончаемый, легкий, но такой нежный, ненавязчивый прилив сил, воодушевления и вдохновения. Она сравнивала это ощущение с теми чувствами, которые возникли во время последней поездки на море. Это было чуть меньше года назад, на берегу Средиземноморского побережья Франции, где-то между Тулоном и границей с Италией. Она лежала на берегу под палящим солнцем, ощущая, как вода приливает к ее ногам то сильнее, то слабее и слегка покачивает ее.

Она была спокойна. Даже неправильно, что за несколько дней до выставки она чувствует, что у нее все готово, и она спокойно ждет того самого дня. Это было похоже на волшебство, которое ей подарила Юлия. Она даже убрала накануне все краски, обволокла, словно вуалью, каждую работу слюдой.

Словно врезавшись во что-то и оторвавшись от своих мыслей, Люсель встала перед светофором, заметив красный свет. Что-то защекотало в ноздрях.

«Чертова простуда», – подумала она, как тут же, сначала задрав нос и тут же клюнув им, чихнула. Почувствовав неприятный зуд в носу, она слегка наклонилась, чтобы из-за шарфа увидеть небольшую сумочку, висевшую у нее на левом бедре, продетую ремешком через правое плечо, и достать носовой платок, как услышала совсем рядом, будто над собственным ухом:

Рингел, Рангел, Роза,

Масло в банке, сало в коробке.

Люсель застыла на месте как вкопанная. Выпрямившись и посмотрев на стоящего рядом человека, она широко распахнула глаза.

– Будь здорова, Люсель, – обратился к ней мужчина. Он протянул ей пластиковый стаканчик с выходящим из-под крышки паром.

– Господи, Эван! – беря стаканчик из его руки, восторженно воскликнула она чуть ли не на всю улицу и, не скрывая своей радости, бросилась ему на шею.

– Тише, тише, – проговорил он успокаивающим тоном, оглядываясь по сторонам и обняв Люсель одной рукой, а другой держа свой стаканчик, уводя ее с дороги в сторону тротуара. По пути он накинул на голову капюшон.

– Эван, я не верю своим глазам, рассказывай, что ты, как ты! – завороженно лепетала Люсель, не отрывая горящих глаз от его лица и следуя за ним.

– Успокойся, Люсель, – более уверенно сказал Эван, заглянув ей прямо в глаза, и добавил: – Ты совсем не изменилась, все такая же беззаботная, моя пушиночка, – подхватив ее и тут же опустив обратно на землю, чмокнул в лоб. – Пойдем туда, – указал рукой в сторону бульвара, находящегося в ответвлении Унтер-ден-Линден, – я тебе все расскажу, – он повел ее за собой, так же обнимая, отдаляясь от Бранденбургских ворот.

Пройдя метров двести пятьдесят, они оказались на абсолютно пустынном бульваре, окруженные тишиной, лишь с редко доносящимися звуками города с той улицы, на которой они встретились.

Бульвар был узкий, зато вдоль были установлены скамейки. Эван и Люсель присели на одну из них. Эван сел ровно, Люсель развернулась вполоборота к Эвану.

Она смотрела на него с замиранием сердца. Он был все таким же, как в детстве,