Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

– Я думала, у тебя совсем другого цвета глаза, Эван, – она пристально смотрела на него, слегка задрав голову, и ее взгляд бегал с одного его глаза на другой, лицо озаряла улыбка, оголяющая зубы.

– Люсель, твит, в котором вы искали меня, – сказал он, прикасаясь свободной рукой к ее волосам и нежно гладя по ним, проводя сверху вниз и возвращая руку снова наверх, но Люсель его прервала, положив свою руку на его и мягко убирая от себя.

– Эван, я сейчас все объясню, – она перебила его, но не грубо, а просто желая предвкусить ситуацию и побыстрее объясниться с ним, она опустилась на пол, разместила две большие подушки рядом и заняла одну, сев боком, подогнув ноги и движением руки приглашая его занять вторую, и продолжила: – Это русская девушка, ее зовут Юлия, я начала с ней сотрудничать, когда поняла, что одной справиться мне будет непросто с выставкой, – она заглянула за правое плечо, в сторону, где были расставлены картины, перед тем как произнесла: – Я художница, – смущенно улыбнулась и опустила глаза, прикрытые пушистыми длинными ресницами, – так вот, я художница, – робко повторила она, – и…

Эван положил ладонь на свободную руку Люсель, не держащую стаканчик.

Люсель поборола волнение и подняла глаза, посмотрев на Эвана и улыбнувшись. Получив поддержку, она продолжила:

– И когда мы с ней начали обсуждать концепцию, то я поведала ей про тебя, – она рассказывала дальше про выставку и как они хотели пригласить Эвана.

Но Эван ее уже не слышал, он смотрел сквозь Люсель немигающе. Ему порядком надоело слушать ее непрекращающееся лепетание, и только поняв, что наступила тишина, он сфокусировал взгляд на ней.

– Эван, что с тобой? – забеспокоившись, спросила она.

Он широкой улыбкой сбросил напряжение с лица и ответил:

– Все хорошо, ты что, я просто тебя заслушался. Давай все же выпьем, чтобы все планы сбылись, – он ободряюще поднял стакан.

– Эван, так ты все-таки придешь? Ты мне так и не ответил, – Люсель была огорчена тем, что он как будто не слушал ее.

– Люсель, я не приду, – расстроенно произнес Эван и настоятельно протянул свой стакан к ее, желая чокнуться.

Они стукнулись стаканами и выпили остывший глинтвейн.

– М-м-м, как вкусно. В остывшем глинтвейне лучше ощущается вкус гвоздики, – облизывая остатки напитка с губ и смакуя вкус во рту, произнесла Люсель.

Токсины аконита попали в организм. Внезапно ее лицо исказилось, глаза расширились, от резкой и жгущей боли в желудке тело в области живота изогнулось, подав таз наверх. В легких горело, и Люсель издала вой, жалостливо посмотрев на Эвана. Истошный звук длился совсем немного, язык Люсель и лицо начали неметь, в кончиках пальцев появилось сильное покалывание, и из ее руки выпал стакан с ядовитой смесью.

Эван спустился вниз. На улице уже начало темнеть, и в квартире тоже становилось темно. Он взял сумку Люсель и зашел в гостиную, совмещенную с кухней. Справа от входа стоял узкий кухонный комод со стеклянными дверцами, за которыми была видна расставленная фарфоровая посуда. На комоде стояли свечи и рядом в коробке лежали каминные спички. Он зажег свечи, комната озарилась светом.

Открыв сумку, он нашел выключенный телефон, зарядку и вставил вилку в розетку.

Эван. Июнь 2021 года.

Эван попытался открыть глаза. Ужасная боль. Веки глаз не были прежними подвижными частичками плоти. Вместо век глаза будто прикрывали два грубых непрозрачных куска стекла, которые при открывании врезались в верхнее веко, продирая его и давя еще выше, по внутренней стороне лба, создавая сильное давление внутри головы, от которого в висках дико пульсировало. Эван тут же закрыл глаза, чтобы остановить нестерпимую боль, исходящую от глаз и распространяющуюся по всей голове и в шейной области. Лежа на полу с закрытыми глазами и без понятия о том, что с ним произошло, он пытался вспомнить, прислушаться, применить шестое чувство, чтобы почувствовать, что его окружает, и оценить состояние тела, которым он не мог пошевелить.

Боль присутствовала везде в теле, будто все его кости перемололи. Стоило ему подумать о какой-то конкретной части тела, как тут же в этой области боль мгновенно усиливалась. На секунду ему показалось, будто он испытывает не боль, а онемение или ощущение как будто все тело свело. Что с ним? Как теперь жить? Его размышления прервались тем, что он услышал посторонние звуки, которых не было до этого. Мимо него с левой стороны что-то пронеслось. По краю левого уха скользнуло легкое дуновение ветерка. Эван приоткрыл глаза. В маленькой щелке он увидел лишь белый потолок с висящей на нем люстрой, словно немного качающейся. Тогда он собрал волю в кулак и через чудовищную боль приподнял голову. Изгибами длинные ресницы нависли над приоткрытой щелкой глаз, мешая видеть без того затуманенным глазам. Кухня, за барным столом которой на высоком стуле, поставив изящные пальчики ног на подставку, сидела спиной к Эвану девушка и что-то делала в ноутбуке. По спине ее мягкими длинными волнами струились волосы.

Рядом с ноутбуком стояли открытая бутылка вина, свеча и два бокала. Сил держать голову больше не было, и он мягко постарался опустить ее обратно на пол, закрыв полностью глаза и почувствовав небольшое расслабление во всем теле, ощутив облегчение. Перед глазами появилась картинка, как он поднимается по лестнице. Эван резко почувствовал переутомление, у него закружилась голова, и он начал проваливаться в забытье или странный сон. Он сам не понимал, что с ним. Последнее, что он услышал:

– Герман Швирш, Эван Кениг находится у меня, приезжайте, – произнес спокойный женский голос.

Эпилог

Франц Бебель шагал по Потсдамской площади, размахивая сумкой и шаркая по асфальту туфлями. Одетый, как обычно, по-французски, с истинно немецкой стрижкой на голове, журналист шел с сигаретой в свободной руке. Он до сих пор был потрясен последними произошедшими событиями и разочарован в себе.

Он зашел в Carlton-Ritz.

– Герр Франц, вас ожидают на одиннадцатом этаже, – поприветствовала его администратор, протягивая ему электронный ключ.

– Спасибо, – без какой-либо эмоции на лице сказал неприветливый журналист, взяв ключ.

Вообще после случившегося Франц, безусловно, получил свою долю популярности, но совсем не ту, которую он хотел. Его гложило, что он не оправдал возложенные на него ожидания. До конца он не понимал, что бы было, поступи он иначе. И он осуждал себя за то, что им руководило желание заполучить сенсацию, пренебрегая жизнями не одного