Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

имела три отверстия во всю высоту. В одно был встроен шкаф-купе из натурального дерева в стиле кантри, выкрашенный белой краской с потертостями, а две другие ниши, огороженные темно-серыми шторами, представляли собой входы в две гардеробные комнаты, находящиеся по обе стороны от комода. Достаточно демократичная спальня была украшена интересными деталями и обрамлена мягкими линиями текстиля штор на входах в гардеробные, кружевным тюлем на широком окне и мягким пледом на двуспальной кровати, обложенной подушками. В углу стояло напольное зеркало овальной формы в полный рост в кованой раме, на ножках. В нем отражалась стоящая рядом декоративная ажурная клетка, выполненная в стиле прованс и украшенная фигуркой птички внутри. По бокам зеркала и возле клетки были расставлены свечи из белого воска разной высоты. Кованая люстра в виде клетки повторяла клетку, стоящую на полу.

Комната напротив была мастерской Люсель, они зашли внутрь. Паркетный пол застилал полностью прозрачный целлофан. В комнате было окно сложной сборной конструкции, оно занимало целую стену и привлекало этим внимание. Окно состояло из шести рам, половина окна зеркально повторяла вторую половину. Сначала шла, прилегая к перпендикулярной стене, самая широкая рама прямоугольной формы, затем следовала следующая рама, чуть у́же предыдущей, поделенная на две неравные части, верхняя из которых больше походила на форточку квадратной формы, но при этом не имела створки, позволяющей открыть ее, зато оставшаяся часть рамы обладала ручкой для открывания. И, наконец, следовала третья часть половины окна, самая узкая из всех, без створки и ручки. На окне висели горизонтальные пластиковые жалюзи, поднятые доверху, а две части окна, имеющие ручки, были открыты, из-за чего по квартире гулял ветер. Деление окна на такое большое количество частей, абсолютно нерациональное с первого взгляда, да и еще не дающее возможность открывать сразу все рамы, объяснялось только тем, что окно находилось в мастерской художницы, и такое расположение рам, функциональность и наличие жалюзи позволяло регулировать количество света в комнате, менять углы, создавать необходимые тени.

Мольберт располагался у окна, свет на него падал слева, и при работе тень от руки не пересекала холст. Рядом с мольбертом стояли табуретка с круглым сиденьем из дерева и металлическим каркасом и столик под палитру с выдвижными ящиками. У стены, справа от окна, стоял большой стеллаж, на полках которого располагались холсты, различные книги с репродукциями Фредерика Базиля, Луи-Леопольда Буальи, Кошера, Густава Курбе и многих других, инструменты и некрупные предметы, с которых обычно рисуют натюрморты, передавая объем, пространство, фактуру: деревянный шар, куб, призма, цилиндр, пирамида, песочные часы, глиняный горшок. На нижних полках стояли полупрозрачные пластиковые короба с красками и растворителями. Стены мастерской были выкрашены в совсем нейтральный бледно-оливковый цвет, не притягивающий внимание.

В мастерской было свободно, но чувствовалось, что свобода принадлежит творцу. Мастерская будто запечатлела личные черты Люсель, впитала запах и принимала холодное, расчетливое использование помещения, храня сор на полу и полках стеллажа.

Выйдя, они снова оказались в узком коридоре, соединяющем мастерскую со спальней. Люсель будто положила руку на стену и, потянув за невидимую для гостя ручку, сливающуюся с цветом стены, открыла потайную дверь, вмонтированную вровень со стеной и выполненную с аналогичной отделкой. За этой дверью находилась кованая винтовая лестница, с виду кажущаяся хрупкой и неустойчивой, в нос ударил запах краски. Люсель включила свет, проведя рукой по внутренней стороне стены, и сделала первый шаг. Лестница вела на чердак. Поднявшись наверх следом за Люсель, Эван поразился увиденному. Все пространство, находящееся над квартирой, было заставлено треногами с картинами. Его глаза сверкнули, губы сжались, в лице появилось напряжение.

– Эван! – торжественно вскрикнула Люсель, развернувшись к нему лицом, – это то, что ты должен знать, я всю свою сознательную жизнь посвятила тому, что изображала по воспоминаниям тебя, додумывая и дорисовывая то, что, возможно, не успела сама увидеть в тебе в детстве. Всю свою жизнь! – еще раз утвердительно, с особенным выражением произнесла Люсель, пристально глядя Эвану прямо в глаза. Прождав и просмотрев несколько секунд на почти обездвиженного Эвана, стоящего позади нее и только водящего глазами по картинам, она моргнула, у нее заблестело во внутренних уголках глаз. Она отвернулась и резко опустила голову, желая, чтобы слезы упали на пол маленькими градинками, а не скатывались по лицу, и непроизвольно развела руками от досады, взмахнув ими и тут же бросив их вдоль туловища. Желая скорее оправиться от такого равнодушия, она принялась обходить картины.

Разрушив тишину и одиночество Люсель, находящейся рядом, Эван произнес неожиданно мягким голосом:

– Люсель, я поражен, давай выпьем? – выражение его лица сменилось с обычного удивления на восхищение, к концу фразы на губах заиграла улыбка.

Люсель отозвалась на его голос, развернувшись к нему и направившись в его сторону.

– Эван, я здесь не живу, у меня ничего нет, – на ее лице внезапно появились непосредственность и легкость, она улыбалась.

– Я купил нам по дороге глинтвейн, когда направлялся к тебе, чтобы согреть им, он уже остыл, но, думаю, что он по-прежнему вкусный. Я принесу, – уже спускаясь по лестнице, договаривал Эван, а его голос звучал дальше и дальше.

Люсель, прежде стоявшая лицом к проему, ведущему к лестнице, развернулась и посмотрела на свои работы.

«Я всю жизнь до этого момента рисовала его, представляя его жизнь, представляя нашу встречу, и вот он здесь, совсем рядом со мной». Ее настроение снова сменилось на восторг. Внутри все дрожало от волнения и надежд. Она смотрела на свои работы и улыбалась, у нее вылетело из головы, что на носу выставка, она забыла, что должна была, придя в мастерскую, зарядить телефон и позвонить Юлии, она даже не помнила, где оставила сумку.

– «Наверное, где-то внизу», – подумала она и подошла к проему у лестницы, ведущей вниз. Она слегка наклонилась, опершись руками о стену, и прокричала: – Эван, захвати из спальни большие подушки!

Снизу доносились звуки шагов, шум воды, льющейся из крана, какая-то дверь закрылась, наверное, ведущая в спальню, и снова шаги по металлической лестнице, но уже приближающиеся к Люсель.

В проеме появился он. Эван умудрился обеими руками прихватить крафтовые стаканчики, и подушки. Он направился к Люсель, глядя ей прямо в глаза. Все мысли о его равнодушии испарились, будто она сама себе это придумала и уже жалела об этом.

– Люсель, это тебе, – подойдя к ней совсем близко и протягивая правой рукой один стакан и подушку, не прекращая смотреть на нее в упор, с улыбкой на лице проговорил Эван.

Люсель, завороженная, будто они встретились с Эваном заново, с уже другим настроением, словно