Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

числе от представителей других галерей, которые хотели бы выставить на своих площадках ее работы. Один мужчина из типографии предложил Юлии обсудить возможность создания открыток с иллюстрациями фотографий Юлии.

После официальной части начался фуршет, на котором все угощались шампанским и закусками, выбранными Юлией с учетом традиций национальной немецкой кухни, ведь девушка уже так успела привыкнуть к ней. Это был вишневый торт, вкуснейший немецкий шоколад и марципаны. Все долго смеялись, и если простые зеваки и зрители быстро разошлись, то тот костяк людей, которые были Юлии близки по «Британке», остались и еще долго вспоминали студенческие годы и делились тем, что у кого произошло после окончания и как сложились их жизни.

Уже ближе к одиннадцати вечера, когда все гости разошлись, Юлия и еще трое ее приятелей по «Британке», Наташа, Таня и Павел, вышли из галереи.

– Ну вот и все, – стоя на площадке, ведущей к ступеням и закрывая дверь студии, с придыханием сказала Юлия, опустив плечи.

Все трое стояли уже внизу, спустившись, и делились переполняющими их эмоциями от всего произошедшего, пока не услышали поникший голос Юлии, и все вместе, переглянувшись с недоумением, уставились на нее.

– Ну что все-то, Юля? Ты посмотри, какая ты молодец, как все здорово прошло, – оптимистично подхватила ее за талию Наташа, как только Юлия спустилась к ребятам по пяти ступеням.

И все пошли через Сокольники по оборудованной дорожке, ведущей к выходу из парка.

– Да ты что такое говоришь вообще! – в один голос начали поддерживать Наташу и остальные ребята, окружив Юлию.

Юлии стало не по себе, она почувствовала, будто, сама того не желая, ведет себя, как избалованная девчонка.

– Ой, ребята, да вы что, – она остановилась, взяла за руки двух окружающих ее девушек, на ее лице появилась широкая улыбка, – перестаньте, я просто не привыкла и не ждала такого внимания к себе, – оправдалась она, хотя как оправдание это совсем не звучало.

Все выдохнули.

– Ну, слава Богу, – произнесла Татьяна, – а то я уже подумала, что Германия совсем избаловала эту и так избалованную девчонку.

И все вчетвером они расхохотались.

– Ну вы что, нет, конечно, я просто, наверное, чуть-чуть даже устала от переизбытка эмоций и такого большого количества разговоров, – ответила и вправду утомленная Юлия. – Вы идите вперед, не ждите меня, я немножко пойду медленнее, отдышусь, приду в себя, – сказала она.

– Юль, но уже поздно! – возмутился молодой человек.

Девушки тоже пришли в негодование.

– Ребят, но дайте я подышу этим прекрасным воздухом и собью тот снобизм, которым, между прочим, после такой феерии легко могла заразиться столь юная художница, – с абсолютно уверенным чувством юмора посмеялась над собой она.

– Юль, ну дай тебя хотя бы до метро проводить? – серьезно, с заботой поинтересовался Павел.

– Нет, Паш, не стоит. Все, идите, из дома я каждому обязательно напишу, – твердо ответила она.

Увидев настойчивость Юли, Таня взяла инициативу на себя:

– Ну, ладно, ребята, она же сказала, заразилась снобизмом, оно и видно, совсем не думает о чувствах других, пойдемте, – и, подойдя к Юлии, нежно чмокнула ее в ухо. – Аккуратно давай.

– Ну ты скажешь тоже, Тань, – поспешила обнять Юлию Наташа, бросив на Таню удрученный взгляд, испугавшись, что Юлию могло это обидеть.

– А может, все-таки… – подошел к ней Паша.

– Па-а-аше-е-енька, не надо! – была убедительна Юля.

– Ну ладно, нам тогда на Сокольники ближе, – живо, улыбаясь, чтобы приятно закончить встречу, произнесла Наташа.

– Хорошо, а я до ВДНХ прогуляюсь, там и сяду, – улыбалась Юля.

Ребята пошли в противоположную сторону, а Юлия неспешно последовала вперед.

Был уже теплый конец февраля, снега почти не осталось. Вот-вот, и наступит весна. Сама же девушка шла по парку вдоль водоема, лавочек и пересечений аллеек, словно предвестник такой долгожданной поры. Шла, вытянутая, как струна, с прямой спиной, приподнятым подбородком и взглядом, устремленным ровно вперед. На ней было длинное кашемировое пальто цвета темного нефрита, длиной до середины икр, застегнутое лишь на четыре верхние пуговицы. Пальто раскрывалось при ходьбе, и был виден струящийся подол платья цвета зеленного чая, той же длины, что и пальто. Высокие широкие сапоги из мягкой телячьей кожи фисташкового цвета скрывались под подолом платья, что делало ее образ очень женственным и интригующим. Мягкие каштановые локоны спадали на плечи, кое-где переплетенные через повязанный сверху из натурального шелка палантин.

Она шла такой легкой походкой, вдыхала чистейший воздух с примесью ноток хвойных парковых деревьев. В душе Юли жгло, раздирало. Дыхание перехватывало. Она думала о Люсель. Ведь она сейчас испытала то, к чему стремилась Люсель, к чему они позже с ней шли вместе, только вот она оказалась в конце на месте Люсель. Все эти восторженные взгляды, вопросы в адрес Юлии, интерес к ее работам, всего этого так хотела Люсель, но не Юлия. И сейчас, получив это, она поняла, что ей это счастья никакого не принесло. И не этого она хотела, не внимания, а изучать изнутри культуру другой страны через искусство, писать статьи, заниматься кураторскими текстами, возможно, написать книгу с теми иллюстрациями, которые она делала, со своими наработками. У Юлии полились слезы из глаз.

Тут она поняла, что уже достаточно долго идет, и посмотрела на часы – без двадцати двенадцать ночи.

– Ого, – вслух произнесла она и, подумав про себя, что метро открыто до двенадцати, перешла на быстрый-быстрый шаг, звонко цокая каблуками по асфальту и видя вдалеке заветную букву «М».

***

Тегель. Июль 2021 года.

В район Тегель, известный расположенными на его территории одноименным международным аэропортом и тюрьмой, осужденного доставили на патрульном автомобиле, где он сидел в решетчатом отсеке. Машина прибыла в исправительное учреждение, мужчину осмотрели сотрудники тюрьмы, а затем и принимающий конвой, переодели в форму и повели в пятый корпус, предназначенный для содержания заключенных с длительным сроком или на пожизненном заключении.

Подступая к зданию, арестант, идущий под пристальным контролем вооруженного конвоя, услышал грозный крик тюремных надзирателей и лай собак, а зайдя в здание с тусклым светом и сыростью, ощущаемой в воздухе, Эван смог разобрать слова. Всех вновь прибывших заключенных сгоняли в один загон. По периметру помещения стояла часть сотрудников учреждения с палками и шокерами в руках, другая часть нагоняла жути, поторапливая заключенных строиться в шеренгу.

Эван, переступив дверной проем загона, почувствовал удар в спину, подтолкнувший его в гущу людей. В таком хаосе, шуме и агрессии он замедлился, совсем не хотелось двигаться, люди метались, задевая друг друга и толкая.

Когда образовался строй, дежурный по очереди выкрикивал из списка