Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

На том конце провода послышался короткий щелчок клавиатуры.

Он сейчас работал. Даже разговаривая с ней. Анна слишком хорошо знала этот режим.

— Аня, ты помнишь программу Рудницкого про фонд «Наследие»?

Она напряглась.

— Смутно. Кажется, что-то про реставрацию.

— Нет. Не только. Он тогда копал историю вывода музейных коллекций через частных посредников. Материал так и не вышел полностью.

Анна медленно выпрямилась. Ветер качнул ветви сосен над головой.

— Подожди — тихо произнесла она. — Андрей тогда сильно ругался с Родионом.

Она помолчала и добавила.

— Потому что не хотел отдавать исходники.

Теперь уже внутри действительно стало холодно.

Анна вдруг ясно вспомнила тот день.

Коридор. Открытая дверь монтажной. Рудницкий, впервые в жизни орущий на руководство.

И фразу, которую тогда никто не воспринял всерьез:

«Если что-то случится — так и знайте, я в стороне не останусь».

Она резко зажмурилась.

— Господи Я вообще не понимаю. Нет, тот материал все-таки вышел. Но, насколько я помню, Андрей монтировал его у себя дома и просто прислал готовую программу.

— А так можно?

— Теоретически да. Он же и на другие каналы работал, с россиянами еще сотрудничал. Поэтому тогда и раскрутил историю с эскортницей из Питера. Она его и убила.

— Слушай, а чисто теоретически у него дома могли остаться копии исходников? Можно попросить у родных?

— У него не было родных. Андрей детдомовский.

Анна снова замолчала, вспоминая.

— Что? — сразу спросил Марк.

— Я вспомнила Он говорил мне, что нашел своего единственного живого родственника. И тот ничего о нем не знал. Это был как раз охранник фонда «Наследие». Андрей случайно его нашел. Когда снимали, ждал оператора, они разговорились, слово за слово Сначала место рождения сошлось, потом фамилии. Оказался двоюродный брат его отца. Они потом не раз встречались. Андрей советовался со мной, что детям этого родственника купить. А я сама в таком не особо разбираюсь.

На том конце провода несколько секунд еще щелкала клавиатура, будто Марк одновременно записывал каждое ее слово, боясь упустить что-то важное. В этом быстром, сухом стрекоте клавиш Анне виделась абсолютная, пугающая надежность его цифрового мира.

Он загонял хаос в алгоритмы.

— Аня — наконец произнес он совсем другим голосом.

Стук клавиш затих. Марк словно откинулся на спинку кресла там, в своем застекленном минском кабинете.

— Ты сейчас где?

Она машинально подняла глаза. С вершины холма Ясельда казалась почти черной. Сырой ветер шевелил жесткие стебли зверобоя у ее ног, заставляя кутаться в привезенный Юлей плед.

— Я же сказала, в деревне. В доме своего детства. В получасе ходьбы от замка. На машине, конечно, быстрее. Но я больше за руль не планирую садиться. Федор с Олегом пока подвозят.

— Там красиво? — спросил он тихо.

И в этой непривычной, нерабочей интонации, пробившейся сквозь помехи связи, Анне вдруг почудилось то, чего она ждала и боялась все эти пять долгих лет. Безусловное, оголенное присутствие человека, который смотрит не на экран телевизора, а на нее саму.

— Красиво, — Анна сглотнула подступивший к горлу ком, упрямо расправляя плечи перед серым бескрайним простором. — Болота дымят сизым туманом. Небо висит так низко, что, кажется, его можно задеть рукой. А река Ясельда здесь делает очень крутую, ломаную петлю, будто пытается обогнуть массивную каменную гряду. Знаешь, с вершины холма кажется, что вода свивается в тугой узел. Вокруг камыши, дубы-одиночки и тишина. Такая глубокая, что слышно, как время шуршит в траве. Чуть правее этой петли, у самой кромки Дикого болота, стоит серая изба с замшелой крышей. Мой дом.

В трубке снова послышался короткий, приглушенный шорох.

— Подожди Ломаная петля, — Марк заговорил тише, и Анна услышала, как он снова приблизил к себе планшет, открывая спутниковую карту с рельефом местности. — Если это тот радиус, который я думаю Да. Вижу. Полесский изгиб. Аня, я прямо сейчас вывел на экран карту. Я нашел твой дом. Смотрю на него сверху. Из космоса.

Анна не выдержала и сухо, коротко рассмеялась, качнув головой.

— Господи, Демидов Ты невыносим. Даже здесь, на глухом рубеже, ты умудряешься превратить меня в цифровую точку на своей панели. Расслабься. Твой космос меня не видит: крыша у избы слишком плотная. Да и я сейчас не в доме.

— А где?

— Сижу на самом высоком холме, в том месте, где Ясельда закручивается обратно к лесу. Почти на самой вершине. Здесь сосны молодые и связь ловит ровно на одно деление.

— Холм — Марк на секунду замолчал, и стрекот клавиатуры сменился тихим шуршанием сенсорного экрана. Наверное, он приближал масштаб, вглядываясь в топографический слой местности. — Вижу петлю. И холм вижу. Необычный холм, Аня. Слишком правильная форма для обычного холма. Почти круглая насыпь, резко поднимающаяся над болотной низиной. Природа так не строит.

Анна опустила взгляд на свою ладонь, где в полумраке туманного утра яростно скалилось тяжелое волчье кольцо.

Земля под ее ногами, укрытая сухим зверобоем, казалась горячей, несмотря на сырость.

Курган.

Огромный курган из ее сна.

Курган, который Ратибор насыпал ради своей Дары. Гора, выросшая из вековой памяти и страшной, первобытной любви, которую не смогло стереть время.

— Да, Марк, — гортанно, с глубоким выдохом произнесла Анна, чувствуя, как внутри окончательно замыкается невидимый контур. — Идеально правильной формы. Природа так не строит.

Глава 34. Дверь без засова

Донна ворочалась на узких деревянных досках своего ложа, слушая, как за тонкими бревнами перегородки, в княжеских покоях, точно так же не мог уснуть Ратибор.

Скрипели половицы под его тяжелыми, неровными шагами. Он мерил комнату от угла до угла, затихал у окна, а потом снова начинал ходить, словно раненый лесной зверь, запертый в клети. Каждое его движение отзывалось в теле Донны звенящим, мучительным напряжением.

Та ночь изменила все. Ночь, когда Лютый, пропахший кровью, дымом и болотной водой, сидел перед ней с обнаженными ранами и вдруг хрипло, страшно заговорил о Даре. Не как князь. Не как воин. А как человек, которого любовь однажды разорвала пополам и так и не отпустила. О том, как насыпал для нее самый высокий курган у Ясельды. Как не смог забыть. Как искал ее лицо в других женщинах и ненавидел себя за это.

И тогда она, сама не понимая почему, впервые не спряталась за своей черной тканью, за привычной насмешкой, за ролью Тени. Рассказала ему то, чего не говорила никому. О чувстве, которое живет не в красоте. Не в теле. Не в лице. А где-то глубже смерти. О любви, которая однажды выбирает