Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

знаю – может быть, он действительно занимался плагиатом, но я ушла из журнала до того, как смогла проверить остальные его работы. Я ничего не подписывала, не визировала ее рукопись…

– Именно поэтому нам и угрожает многомиллионный иск о защите чести и деловой репутации. То есть при условии, что она ошиблась…

Он замолкает, и эта мысль повисает между нами. И тут до меня доходит, чего он хочет… почему он так отчаянно желал дозвониться до меня.

– Нет. Нет и нет. Ни под каким видом. – Эти слова вырываются у меня, когда я непреклонно мотаю головой.

– Гэбби, пожалуйста… Я был бы тебе так благодарен, если бы ты смогла вернуться. Да, я знаю, что ты там погружена в какое-то дело…

– Что? Чего он хочет? – вопрошает Исабель, ошибочно полагая, что она говорит шепотом.

– Макс, не можешь же ты в самом деле думать, что я вернусь сейчас, тогда, когда я…

– Что? О, черт возьми, нет! – Она оставляет все попытки говорить тихо.

– Кто это? – спрашивает Макс.

– Это… – Я замолкаю, не зная, что сказать, потому что не уверена, каким должен быть ответ на этот вопрос.

Моя сестра? Может быть. Моя подруга? Возможно. Та еще крутая штучка? Уж это точно.

– Это Исабель Руис, – говорю я, полностью обойдя трудный вопрос о том, что меня связывает с ней.

И прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, Исабель берет у меня телефон, едва не уронив его в горячую пузырящуюся воду джакузи.

– Эй, перестань! – протестую я, но она отмахивается от меня рукой с маникюром на тропическую тему.

– Алло! Это Максвелл? – вопрошает она, сделав чересчур сильный акцент на его имени.

Черт! Черт, черт, черт!

– Исабель, отдай мне телефон! – шиплю я.

Она не обращает на меня внимания.

– Максвелл, это Исабель Руис. Та самая, чью историю ты так хочешь заполучить. Послушай, чувак, какого черта? Может, вы, британские парни, слишком плохо знаете нас, девушек-латиноамериканок, но позволь мне сказать тебе вот что – если только ты не Хью Грант, то ни у кого из нас нет времени выслушивать, как ты ведешь уклончивые речи, жеманничаешь и все такое. Мы здесь по горло заняты игрой в детективов, так что разгреби свой мусор сам и перестань беспокоить ее!

С этими словами она нажимает на большую красную кнопку и обрывает моего шефа.

Смотрю на нее разинув рот.

– Что ты наделала? – ошеломленно вопрошаю я. – Исабель, о чем ты только думала? Он же мой…

– Твой босс? Вовсе нет.

– Да, но мы с ним…

– Ничего. Между вами ничего нет. Вы не коллеги, не друзья и уж точно не любовники, – сообщает она мне и для пущего эффекта хлопает моим телефоном по своей ладони. Затем показывает телефоном на меня и одновременно поднимает одну бровь, закатывает глаза и слегка пожимает плечами. – Ты ни черта ему не должна. Этот малый не хочет брать тебя в штат в качестве полноценного автора… но он хочет, чтобы ты подчищала за ними дерьмо? Тьфу, ну уж нет. Люди делают с тобой то, что ты позволяешь им с тобой делать, Гэбби. Меня этому научила моя abuelita.

Внезапно я снова оказываюсь в кухне нашего дома в округе Вестчестер и слышу, как мой отец учит меня тому, что я должна делать, чтобы постоять за себя в школе. Слышу совершенно ясно.

«Держись твердо и уверенно и не теряй лица, Гэбби, моя девочка. Люди могут сделать с тобой только то, что ты сама позволяешь им с тобой делать».

Чтоб. Мне. Пропасть.

На протяжении каких-то тридцати секунд я последовательно испытываю гнев, досаду, смущение, изумление, облегчение, благодарность и восхищение. И это изматывает меня. Потому что общаться с Исабель – это то же самое, что кататься на американских горках: это одновременно ужасающе и головокружительно. Ты закрываешь глаза и молишься и цепляешься изо всех сил на протяжении всего этого дурацкого полета, и все лишь затем, чтобы сразу же снова встать в очередь и проделать все это опять.

Глава 35

Коки́

Тот день

Он сразу узнал эту маленькую церквушку на вершине холма. Его мать часто ходила сюда, чтобы попросить Богоматерь о заступничестве – о милосердии и защите от жестокого и агрессивного мужа. Но ее молитвы не были услышаны. После того как она была убита, Коки больше никогда не заходил в эту церковь – как и в любую другую. До этого момента.

По настоянию Беатрис он рассказал все этой монахине. Пока он говорил, монахиня сидела рядом с ним на скамье, слушала, кивала и время от времени успокаивающе похлопывала его по руке или по спине. Уже очень давно никто так не касался его – с любовью и желанием успокоить, утешить. Затем, когда она пообещала ему Божье милосердие, Коки заплакал – и плакал долго, отчаянно, от ярости и горя по всему тому, что потерял – и тогда, и теперь. Вот тут-то и случилось чудо.

Сидя между монахиней и барменшей перед распятием с изображением Иисуса, он вдруг почувствовал, как на него снизошел покой. Это было такое сильное чувство умиротворения и счастья, что оно граничило с эйфорией. За свою короткую жизнь он не помнил ни одного момента, когда бы испытывал большее чувство безопасности, бóльшую любовь и когда яснее бы сознавал, какую роль ему предназначено сыграть.

И вот теперь, несколько часов спустя, вконец усталый и страдающий от боли, он пробирался по узким глухим переулкам так же, как делал это, когда был моложе. Даже в своем нынешнем состоянии, неся на себе дополнительный вес малышки, Коки знал, как надо держаться, чтобы оставаться невидимым, как растворяться в тени и прятаться, находясь у всех на виду. Его сердце колотилось так сильно, что он был уверен, что увидит, как оно ударяется изнутри о его грудную клетку, если на секунду опустит глаза и посмотрит на нее. Но ему нельзя было терять ни секунды, он должен был исполнить указания монахини.

Все это время в его мозгу мелькали образы Йети, словно трейлер к какому-нибудь кровавому ужастику или боевику. Прежде чем умереть, Йети назвал его un hombre muerto[92] и был совершенно прав. Он и впрямь был покойником. Хотя Коки пробыл в банде недолго, этого времени было достаточно, чтобы понимать, насколько Сантьяго безжалостен – и насколько горд. И осознавать, что вряд ли сможет остаться в живых к тому времени, когда все это закончится.

Сделав усилие, он выбросил из головы эти кровавые мысли, потому что понимал