Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– О, какая прелесть!

– Ага, до тех пор, пока несколько красоток не оказываются в одном месте. Тогда их кваканье становится вызывающе громким.

– В самом деле? Да ладно, насколько громко могут квакать несколько лягушек? – удивляется Гэбби.

– Оглушительно. Не беспокойся, наверняка ты еще услышишь их до своего отъезда.

До ее отъезда. Странно думать, что скоро Гэбби больше не будет рядом и что я вернусь к той своей жизни, какой она была до нее. Гэбби находится здесь совсем не долго, однако у меня такое чувство, будто я знала ее всегда. Это заставляет меня задуматься о том, как все изменится, когда станут известны результаты анализа наших ДНК – что должно произойти со дня на день. Я имею в виду, что сама-то уже знаю, что там будет, но ей нужно получить официальное заключение на бумаге от лаборатории.

– Понятно, ладно, теперь, когда мой урок по накоплению словарного запаса завершился, что ты все-таки собираешься делать? – спрашивает она.

– Ну, как бы мне ни хотелось остаться здесь и весь день нежиться на солнце, мне действительно следует в какой-то момент вернуться к работе.

– О-о-о.

Ее голос полон разочарования, и почему-то это раздражает меня.

– Что ты хочешь сказать этим своим «о-о-о»?

Она пожимает плечами.

– Не знаю… я надеялась, что мы могли бы остаться здесь еще какое-то время и копнуть чуть глубже. Мы подошли так близко – я это чую.

– Ну, Матео пообещал выяснить, что известно об этом Коки. Но я действительно не могу позволить себе пропустить круизные лайнеры, которые пришвартуются в Сан-Хуане в этот уик-энд. От туристов я получу кучу наличных.

Выражение ее лица смягчается, она небрежно машет рукой.

– О, и это все? Значит, речь идет о деньгах? Не беспокойся об этом – я же сказала тебе, что покрою все расходы и компенсирую тебе все неполученные доходы. Мы с тобой договорились именно так.

Она права, мы с ней договорились именно так. Вот только сейчас это кажется мне неправильным. В этом есть что-то покровительственное и оскорбительное. И это выводит меня из себя.

Этим утром меня выводит из себя всё – и я знаю, что это не сулит нам ничего хорошего.

В эту секунду я словно стою на перепутье… У меня есть возможность отвратить потенциальную катастрофу. Все, что нужно, – зайти в шикарную ванную и позвонить моему мужу, чтобы он убедил меня сойти с оконного карниза. Я знаю это. И все же…

– Я прямо в восторге от того, как легко ты это говоришь.

Вот оно. Я только что сделала первый предупредительный выстрел – о чем начинаю сожалеть почти сразу. Однако при этом я ничего не предпринимаю, чтобы исправить дело.

Гэбби смотрит на меня из-под своих длинных темных ресниц.

– У тебя сейчас скверное настроение, – спокойно замечает она. – Возможно, тебе стоит принять пару таблеток тайленола и еще немного поспать. Проснувшись, ты будешь чувствовать себя лучше.

– Спасибо, но мне нравится мое скверное настроение, – с раздражением ответствую я.

И честное слово, я отлично знаю, что делаю, я просто никак не могу остановиться.

Не знаю точно, когда это произошло и почему, но в какой-то момент между временем нашего приезда сюда и этой минутой я поняла, что оказалась в очень опасном положении. И слишком глубоко завязла. Мы слишком сблизились – слишком подружились. Доброта Гэбби действует на меня словно власяница, она напоминает мне о моих недостатках и как сестры, и как человека. Принять ее доброту означает признать, что я заслуживаю такого покровительственного отношения. Но это не так – ничего я не заслуживаю. И уж тем более от нее. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Знаешь, когда на меня нападало паршивое настроение, моя мать всегда говорила…

– О, опять началось. Ну сколько можно заводить эту твою шарманку о матери? – едко говорю я.

Она останавливается, и теперь все следы готовности помочь стираются с ее лица.

– Какого черта? Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что ты собираешься попотчевать меня еще одной нравоучительной историей о святой Люси.

Глаза Гэбби сужаются до щелок, губы плотно сжимаются в линию, чертовски близкую к прямой, – отмечает про себя живущий во мне художник.

– Исабель, думаю, тебе следует замолчать. Прямо сейчас. До того, как ты скажешь что-то такое, чего не сможешь взять назад.

– Ого! – восклицаю я с таким смаком, что у меня начинает еще больше болеть голова. Хотя в данную минуту мне на это плевать. – Я что, задела тебя за живое? Брось, Гэбби, не можешь же ты в самом деле ожидать, что я поверю, будто эти твои Люси и Мак и впрямь были такими идеальными, какими ты их выставляешь. – Пытаюсь передразнить ее, но получается не очень: – Они были такими чудесными людьми, – сюсюкаю я. – Такими скромными и чистыми. Просто учительница и коп.

– Перестань! Сейчас же! – Ее предостережение звучит тихо, но свирепо.

– Коп! – повторяю я и смеюсь. И смеюсь. И смеюсь.

– Что? – резко вопрошает она, утратив хладнокровие. – Что в этом смешного?

У меня уходит несколько секунд, чтобы перевести дыхание, и к этому моменту от смеха по моему лицу текут слезы.

– Просто это такая… такая… ирония!

– Черт возьми, какая муха тебя укусила, Исабель? О чем ты толкуешь? В чем тут ирония?

Я хватаю ртом воздух, хриплю и опять хватаю ртом воздух, беру с прикроватной тумбочки салфетку и трубно сморкаюсь.

– Понимаешь, он был коп, – отвечаю я, все еще сжимая салфетку, и воздеваю руки к потолку. – Коп. – И, когда она вместо ответа просто сердито смотрит на меня, продолжаю: – Его работа – суть его карьеры – заключалась в том, чтобы поддерживать закон, ловить преступников и привлекать их к ответу.

– Насколько я понимаю, это и есть общее описание работы полицейского… – раздраженно напоминает она.

– Но он совершил одно из самых серьезных преступлений из всех, какие только есть.

Гэбби устремляет на меня положительно убийственный взгляд. Я прошла точку невозврата. Теперь на ее лице нет ни капли доброты или сочувствия, а есть только колючий лед, который так часто предшествует раскаленной магме ярости. Вот вам и ирония…

– Мой отец, – начинает она тонким тихим голосом, – не был преступником. Как и моя мать. И тебе не мешало бы уяснить этот факт.

– Итак, факты… – раздумчиво говорю я. Но я ни о чем не раздумываю. Если бы я сделала это, то сразу сдала бы назад, извинилась и постаралась сгладить ситуацию. Но я ничего не делаю. Вместо этого я просто пру дальше, пру как танк. – Что ж, тогда