Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

основан в 1918 году по инициативе академика Бехтерева как отдел Психоневрологического института. Толчок всей работе дала смерть Ленина в 1924 году. Его мозг изъяли, и в специальной лаборатории ученые препарировали мозговое вещество вождя, пытаясь понять, в чем секрет его гениальности. Но поняли лишь то, что все познается в сравнении и мозгов нужно много. Было решено забирать в Институт мозга мозги самых выдающихся людей страны – политиков, писателей, философов и др. Стала собираться огромная коллекция материалов. Институт получил серое вещество Жданова, Кирова, Калинина, Куйбышева, Луначарского, Горького, Багрицкого, Эйзенштейна, Маяковского, Крупской, Павлова, Циолковского и многих других (после их смерти, разумеется). В 1934 году здесь оказался и мозг Андрея Белого. Срезы мозгов великих людей сравнивали друг с другом, с мозгами простых граждан – искали нечто, что указывало бы на гениальность знаменитостей. Увы, каких-то особых зон среди мозговых извилин ни у кого обнаружено не было. Гениальность – это, надо полагать, совокупность всех мыслительных способностей и умений человека, она не зависит от веса содержимого черепной коробки или еще от чего-то физиологического.

Вся собранная коллекция знаменитых мозгов сохранена, законсервирована, с ними можно работать. И как знать, что получится, если к этой работе подключить Искусственный Интеллект, который уже сегодня делает фантастические вещи. ИИ плюс мозг Андрея Белого или Владимира Маяковского, что будет? Вдруг родятся новые гениальные произведения? Скорость, с которой происходит изменение нашей реальности, этого не исключает.

Глава 7. Николай Клюев без малинового погоста

Николай Алексеевич Клюев, 53 года

10.10(22.10).1884 – между 23 и 25.10.1937

Родился в селе Коштуги Вытегорского уезда Олонецкой губернии

Умер в Томске (расстрелян)

Миновав житейские версты

Умереть, как золе в печурке,

Без малинового погоста,

Без сказки о котике Мурке.

Без бабушки за добрым самоваром,

Когда трепыхает ангелок-лампадка.

Подружиться с яростным паром

Человечеству не загадка.

Пржевальский в желтом Памире

Видел рельсы – прах тысячелетий…

Грянет час, и к мужицкой лире

Припадут пролетарские дети.

Упьются озимью, солодягой,

Подлавочной ласковой сонатой,

Уж загрезил пасмурный Чикаго

О коньке над пудожскою хатой.

О сладостном соловецком чине

С подблюдными славами, хвалами…

Над Багдадом по моей кончине

Заширяют ангелы крылами.

И помянут пляскою дервиши

Сердце – розу смятую в Нарыме,

А старуха-критика запишет

В поминанье горестное имя.

Начало или ближе к концу 1920-х гг.

Я умер! Господи! Ужели?

Но где же койка, добрый врач?

И слышу: в розовом апреле

Оборван твой предсмертный плач…

Весна 1937 г.

Медвежий угол

Звезда поэтического Серебряного века Николай Клюев родился в настоящем медвежьем углу, который представляла собой Коштугская волость, названная так по селу Коштуги. Местность, зажатую между двумя озерами – Онежским и Ладожским, Финляндией, Карелией (Олонецкий край), прежде населяли финно-угорские народы. Постепенно их вытеснили русские. Село Коштуги, стоящее на берегах рек Мегры и Кимреки, известно с XVI века, но жителями и к XX веку не сильно приросло. Посудите сами: население всей Коштугской волости, куда входило несколько сел, на 1890 год составляло всего-то 3,5 тысячи человек. Демографического взрыва не произошло и в XXI веке. По переписи 2002 года, в Коштугах проживало всего 136 человек (69 мужчин, 67 женщин), все русские. Вымирающее село.

Маленький Коля оказался, мягко говоря, не в центре цивилизации, в глухомани, в стороне от Архангельского и Петербургского почтовых трактов. Газета «Олонецкие губернские ведомости» писала в 1902 году: «Олонецкая губерния с давнего времени и до половины минувшего XIX столетия служила удобным местом для укрывательства разного рода обиженных судьбою или недовольных своим положением людей, как то раскольников разных сект, помещичьих крестьян и разного рода дезертиров – рекрутов и солдат».

Дезертиры нередко занимались грабежами, и называли этих беглых не иначе как «разбойнички». А вот беглые крестьяне и сектанты вели себя смирно, местные в этих малолюдных местах видели в них дешевую рабочую силу. И даже укрывали от начальства, когда то наезжало ловить беглецов. В некоторых домах были специальные схроны. Или мужиков увозили с глаз начальства долой на возах, прикрыв, например, снопами или даже навозом. В Коштугах, если полиция приезжала вязать беглых внезапно, просто перебирались на другой берег реки: право ловить имело теперь только начальство другого уезда.

Ко времени рождения Коли Клюева уже почти не бегали и не прятались. Но потомки тех беглых крестьян и сектантов остались, сохранив особый дух искателей вольности.

Дикая природа, близкая Ладога, отдаленность от городов, где могли бы бить розгами и скручивать в бараний рог, сказания и напевы Севера, старообрядческие воззрения на мир – вот на таких дрожжах поднималось клюевское тесто.

Батюшка и мамушка

Матушка Николая Прасковья Дмитриевна (1851–1913) была родом как раз из старообрядческой семьи из Заонежья. В семье той считали, что род их идет аж от самого́ мятежного протопопа Аввакума. Женщина грамотная, не чуждая культуре, Прасковья читала не только старообрядческие книги. А еще она была сказительницей и плачеёй. Плачея – это женщина, которая исполняет плачи – обрядовые жалобные песни. Они не обязательно старинные и исполняли их не только на похоронах. Бывало, и на свадьбах. (Примерно так заказывали исполнительниц: «Дочку, кровинушку нашу, на чужой двор отдаем. Спой, плачеюшка, что-нибудь жалестное!») Некоторые плачеи сами сочиняли для себя тексты, а это уже словесное творчество.

Будущий поэт впитывал все это жадно, многое запоминал, и что-то нашло позже отражение в мудросплетениях его стихов.

Мать научила Николая читать и писать, очень многое дала ему в духовном смысле. Любовь к ней он пронесет через всю жизнь и посвятит матушке немало стихов.

«Умерла мама» – два шелестных слова.

Умер подойник с чумазым горшком,

Плачется кот и понура корова,

Смерть постигая звериным умом:

Кто она? Колокол в сумерках пегих,

Дух живодерни, ведун-коновал,

Иль на грохочущих пенных телегах

К берегу жизни примчавшийся шквал?

Знает лишь маковка ветхой церквушки,

В ней поселилась хозяйки душа,

Данью поминною – рябка в клетушке

Прочит яичко, соломой шурша…

Время, как шашель, в углу и за печкой

Дерево жизни буравит, сосет…

В звезды конёк и в потемки крылечко

Смотрят и шепчут: «Вернется…