Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

2. За несколько дней до схода, 22 января, Николай Клюев заходил в волостное правление и здесь в разговоре с крестьянином Насонковым советовал ему не платить податей и говорил, что крестьянам нужно отобрать землю от попов.

3. Летом минувшего года, воспользовавшись отсутствием учителя Верхнепятницкого земского училища, Николай Клюев пришёл в училище и говорил ученикам Гуляеву, Логинову и Белоусову, что крестьяне напрасно платят казённые сборы и разные подати, что все получаемые с крестьян деньги идут в карманы начальства, которое через это богатеет, и что начальство нужно бить».

Вытегорский уездный исправник сообщал в донесении наверх, что «Клюев по своим наклонностям и действиям представляется вообще человеком крайне вредным в крестьянском обществе».

А папа ведь у Николая такой правильный был, урядником служил, пользовался уважением крестьянского общества… Не доглядел, покатился сын по наклонной дорожке.

За «непосредственное участие в революционном движении Олонецкой губернии» засадили Николая Клюева в узилище. На 4 месяца – в вытегорскую тюрьму, затем еще на 2 – в петрозаводскую. Полгода по тюрьмам – это тоже в каком-то смысле университеты.

Освободившись, Клюев продолжит противостоять, чем мог, ненавистному царскому режиму. Но впереди его ждут новые посадки.

Не рядовой рядовой

Наступает осень 1907 года, в октябре Клюеву исполняется 21 год, это возраст, с которого призывали в царскую армию. Поэта-новобранца отправляют служить на задворки Российской империи – в Финляндию. «В Сен-Михеле, городок такой есть в Финляндии, сдали меня в пехотную роту. Сам же про себя я порешил не быть солдатом, не учиться убийству, как Христос велел и как мама мне завещала. Стал я отказываться от пищи, не одевался и не раздевался сам, силой меня взводные одевали; не брал я и винтовки в руки…» – расскажет он много позже в своих заметках. Что прикажете делать с таким отказником, твердящим, что не может он по своим убеждениям, вере своей брать в руки оружие? Сейчас сказали бы: вот еще пацифист выискался или, того хуже, сектант, баптист хренов!

Но и на таких есть управа. Стишки, видите ли, еще сочиняет поганые про армию нашу! «Стишки» ясно показывали все неприятие Клюевым армейского уклада:

Казарма мрачная с промёрзшими стенами,

С недвижной полутьмой зияющих углов,

Где зреют злые сны осенними ночами

Под хриплый перезвон недремлющих часов, –

Во сне и наяву встаёт из-за тумана

Руиной мрачною из пропасти она,

Как остров дикарей на глади океана,

Полна зловещих чар и ужасов полна.

Казарма дикая, подобная острогу,

Кровавою мечтой мне в душу залегла,

Ей молодость моя, как некоему богу,

Вечерней жертвою принесена была.

И часто в тишине полночи бездыханной

Мерещится мне въявь военных плацев гладь,

Глухой раскат шагов и рокот барабанный –

Губительный сигнал: идти и убивать.

Но рядом клик другой, могучее сторицей,

Рассеивая сны, доносится из тьмы:

«Сто раз убей себя, но не живи убийцей,

Несчастное дитя казармы и тюрьмы!»

Это стихотворение Клюеву удалось напечатать в издававшемся в Петербурге журнале «Трудовой путь» (1907. № 9). Журнал отражал левые, демократические настроения, и подобное еще возможно было печатать. Но цензура уже начинала давить. Июньский номер «Трудового пути» за тот же год был конфискован из-за одного-единственного стихотворения А. Блока «Люблю тебя, Ангел-Хранитель…». Даже не всего стихотворения, а строчки «Люблю тебя и за то, что хочу и не смею убить». Прокурор усмотрел здесь призыв к преступлению. Удивительно, как Клюев проскочил со своей «Казармой».

В ту же пору у Клюева началась переписка с Блоком (она продолжалась долгое время, обоих занимала проблема отношений интеллигенции и народной массы, крестьян прежде всего, им было что обсуждать). В первое же письмо к Блоку он вкладывает такие стихи про армию:

Горниста смолк рожок… Угрюмые солдаты

На нары твердые ложатся в тесный ряд,

Казарма, как сундук, волшебствами заклятый,

Смолкает, хороня живой, дышащий клад.

И сны, вампиры-сны, к людскому изголовью

Стекаются в тиши незримою толпой,

Румяня бледность щек пылающею кровью,

Под тиканье часов сменяясь чередой.

Казарма спит в бреду, но сон ее опасен,

Как перед бурей тишь зловещая реки, –

Гремучий динамит для подвига припасен,

Для мести без конца отточены штыки.

Чуть только над землей, предтечею рассвета,

Поднимется с низин редеющий туман –

Взовьется в небеса сигнальная ракета,

К восстанью позовет условный барабан.

1907 г.

С Клюевым следовало разобраться по всей строгости. Он в руках и в полной власти армейских начальников, его сажают в каземат, оставшийся в Сен-Михеле еще с петровских времен.

«Люто вспоминать эту мерзлую каменную дыру, где вошь неусыпающая и дух гробный»; «Помню офицерский дикий суд над собой за отказ от военной службы… Четыре с половиной года каторжных работ… Каменный сундук, куда меня заперли, заковав в кандалы, не заглушил во мне словесных хрустальных колокольчиков, далеких тяжковеющих труб» (из заметок «Гагарья судьбина»).

Но в каторжные работы Клюева не отправили. Он вел себя так, как не вел никто, решили проверить, а в своем ли он вообще уме.

В январе 1908 года Клюева под конвоем привозят в Петербург и помещают в Николаевский военный госпиталь, из которого не сбежишь, в котором не забалуешь. Собственно, та же тюрьма, только режим помягче. Здесь поэта, несостоявшегося солдата, продержат несколько месяцев.

«Шесть месяцев вздыхали небесные трубы, и стены тюрьмы наконец рухнули. Людями в белых халатах, с золотыми очками на глазах, с запахом смертной белены и йода (эти дурманы знакомы мне по сибирским степям) я был признан малоумным и отправлен этапом за отцовской порукой в домашнее загуберье».

Вот так умнейшего, начитанного, прозревающего далеко вперед судьбы России и ее народа поэта объявили дурачком и услали назад в деревню. Но зато армия от него отстала, оружия в руки он так и не взял.

«Три раза я сидел в тюрьме. Не жалко острожных лет: пострадать человеку всегда хорошо…Только любить некого в кирпичном кошеле…

…Били меня в тюрьме люто: за смирение, за молчание мое. У старшего надзирателя повадка была: соль в кармане носить. Схватит тебя за шиворот да и ну солью голову намыливать; потом сиди и чисти всю ночь по солинке на ноготь… Оттого и плешивый я и на лбу болезные трещины; а допреж того волос у меня был маслянистый, плечи без сутулья и лицом я был ясен…» (из заметок