Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

Покорение столиц

Разбег Николая Клюева для прыжка в мир большой поэзии начинается с 1904 года, когда несколько его стихотворений опубликовали в петербургском альманахе «Новые поэты» («Не сбылись радужные грезы…», «Широко необъятное поле…» и др.). Альманах был так себе, не первого разбора и даже не второго, как и сами «новые поэты», публикацией в нем славы было не заработать. Как и последующими подборками – в сборниках «Волны» и «Прибой» (1905 год), – Клюев пока достаточно традиционен и поэтикой своей, и тематикой. Природа, небо голубое, лютики-цветочки, юноша бледный со взором горящим…

Громко о себе он заявит лишь в 1912 году с выходом в Москве его первой поэтической книжки «Братские песни. (Песни голгофских христиан)» и с изданием в том же году и тоже в Москве еще двух сборников – «Лесные были» и «Сосен перезвон». Книжки тоненькие – 70–80 страниц, но их приметили. Предисловие к «Соснам» напишет Валерий Брюсов (сам Брюсов!). Он сразу разглядел в Клюеве явившегося миру поэта и оценил высоко: «Поэзия Клюева жива внутренним огнем, горевшим в душе поэта, когда он слагал свои песни. И этот огонь, прорываясь, в отдельных строках вспыхивает вдруг перед читателем светом неожиданным. Почти в каждом стихотворении Клюева есть строки, которые изумляют, и мы охотно верим, когда поэт говорит о себе: «В заревое пала море огнекрылая душа!»

Такой оценки мэтра мало кто из молодых пиитов удостаивался. Впрочем, Клюев и сам знал про огонь, горевший в его душе. Еще в 1908 году он рассуждал в письме к Блоку: «Я чувствую себя лживым, порочным – не могущим и не достойным говорить от народа. Однако только и утешает меня, что черпаю я все из души моей – все, о чем плачу и воздыхаю, и всегда стараюсь руководиться только сердцем, не надеясь на убогий свой разум-обольститель, всегда стою на часах души моей, и если что и лгу, то лгу бессознательно – по несовершенству и греховности своим. О простите меня, все дорогие мои!»

Клюева «распробовали» в обеих столицах. Он представлялся чем-то новым, свежим, не похожим на других поэтов, коих в Петербурге и Москве обреталось множество. Серебряный век призвал на поэтическую службу сотни пиитов. Не все станут знаменитыми, но их печатали, читали, поэзия стала востребована как никогда.

Клюев преподносил себя выходцем из крестьянской гущи, трибуном и певцом народных чаяний. Но при этом он заметно отличался от других «крестьянских» поэтов. Брюсов назвал его «крестьянином-интеллигентом». А Блок в одном из писем даже заявил: «Христос среди нас», имея в виду Клюева.

Между тем «Христос» не замыкался на богоискательстве, эстетике нагорных проповедей, псалмов, народных плачей. Он впитывал все лучшее, учился у других, используя творческие приемы символистов, акмеистов и представителей других поэтических направлений. Порой густо сдабривал свои строки словами из разных говоров, диалектов, которые требовали расшифровки для неподготовленного столичного читателя. А если слов не хватало, изобретал свои, что применялось футуристами, в частности Маяковским.

Читаем у Клюева: «Сплелась с кометой незабудка в бракоискусное кольцо…», «Бреду зареющей опушкой, – на сучьях пляшет солнопек…», «Страховито деревинке под грозой стояти…», «На фату хрущата шелка, на узорный канифас…», «По тропе-дороженьке могота ль брести?..».

Прелесть что такое, не правда ли? Вот и современники, прельщенные клюевскими прелестями, возвели его в ранг модного поэта. Как он писал о себе, «литературные собрания, вечера, художественные пирушки, палаты московской знати две зимы подряд мололи меня пёстрыми жерновами моды, любопытства и сытой скуки».

Клюев много печатается в журналах, выступает перед публикой. Из книг до революционного 17-го года выйдет еще одна – «Мирские думы».

Натура артистическая, он постоянно прибегал к актерству в рамках придуманного им образа «певца избяного рая». Ему вовсе не были чужды радости городского образа жизни, он не отрицал комфорт, для крестьянской избы не свойственный, вкусную еду, модную одежду. Однажды знакомый пригласил Клюева в ресторацию выступить перед публикой с чтением стихов.

Тот начинает переодеваться в деревенские порты, рубаху в петухах, натягивает сапоги. Зачем?! – удивлен визитер. «Милый, дорогой, я лучше знаю, что нравится публике», – ответствует крестьянский поэт. Этот имидж он будет стараться всегда поддерживать.

Имидж имиджем, но любовь к деревне у Клюева была ненадуманной, искренней.

Прохожу ночной деревней,

В темных избах нет огня,

Явью сказочною, древней

Потянуло на меня.

В настоящем разуверясь,

Стародавних полон сил,

Распахнул я лихо ферязь,

Шапку-соболь заломил.

Свистнул, хлопнул у дороги

В удалецкую ладонь,

И, как вихорь, звонконогий

Подо мною взвился конь…

Прояснилися избенки,

Речка в утреннем дыму.

Гусли-морок, всхлипнув звонко,

Искрой канули во тьму.

Но в душе, как хмель, струится

Вещих звуков серебро –

Отлетевшей жаро-птицы

Самоцветное перо.

1912 г.

* * *

Будет, будет стократы

Изба с матицей пузатой,

С лежанкой-единорогом,

В углу с урожайным Богом:

У Бога по блину глазища, –

И под лавкой грешника сыщет,

Писан Бог зографом Климом

Киноварью да златным дымом.

Из поэмы «Деревня», 1926 г.

Клюев не сторонился и мистификаций. В заметках о самом себе он порядочно нафантазировал, в частности в сочинении «Гагарья судьбина». Там он пишет о встречах с Львом Толстым, Григорием Распутиным, что ничем не подтверждено. Так же как и факт его насильного удержания на Соловках, где Клюев ходил в послушниках и где его хотели оскопить (лишить мужского достоинства), но он сумел сбежать. Недостоверно и описание его путешествия на таинственный Восток (Клюев благоговел перед ним, но чувства были скорее всего платонические). Его якобы отправили на Кавказ с секретной духовной миссией. Здесь он познакомился с прекрасными юношами, а один из них, самый прекраснейший – Али, – даже покончил с собой, изнемогая от любви к Николаю и разыскивая того по всему Кавказу. А чего было изнемогать-то? Будь такие чувства, Клюев отозвался бы непременно, поскольку… Но об этой особенности поэта мы еще скажем. Вообще, «Гагарья судьбина» местами больше похожа не на строгие автобиографические заметки, а на автобиографию в жанре фэнтези.

В лаптях вошли в литературу

Серебряный век поэзии – это сотни имен, десятки направлений, отличавшихся творческими методами, эстетикой. Поэты сбивались в объединения, обозначая свои цели и задачи в манифестах, помогала и критика, находя для каждого свою нишу. На слуху у читающей публики одновременно были символисты, акмеисты, имажинисты, футуристы. И вот отдельной группой явились миру «новокрестьянские» поэты. Нельзя сказать, что