Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

власти и ее подданных, перебрасывая мостики из древности в современность. Поэма велика и по размеру – в ней 954 строки. Многие из них могли служить основанием для пристрастного разбирательства с автором, многие просто страшно читать:

Покойной Прони в руку сон:

Сиговец змием полонён,

И синеглазого Васятку

Напредки посолили в кадку.

Ах, синепёрый селезень!..

Чирикал воробьями день,

Когда, как по грибной дозор,

Малютку кликнули на двор.

За кус говядины с печёнкой

Сосед освежевал мальчонка

И серой солью посолил

Вдоль птичьих ребрышек и жил.

Старуха же с бревна под балкой

Замыла кровушку мочалкой.

Опосле, как лиса в капкане,

Излилась лаем на чулане.

И страшен был старуший лай,

Похожий то на баю-бай,

То на сорочье стрекотанье.

Ополночь бабкино страданье

Взошло над бедною избой

Васяткиною головой.

Стеклися мужики и бабы:

«Да, те ж вихры, и носик рябый!»

И вдруг, за гиблую вину,

Громада взвыла на луну.

Завыл Парфён, худой Егорка,

Им на обглоданных задворках

Откликнулся матёрый волк…

И народился темный толк:

Старух и баб-сорокалеток

Захоронить живьём в подклеток

С обрядой, с жалкой плачеёй

И с теплою мирской свечой,

Над ними избу запалить,

Чтоб не достались волку в сыть.

Здесь явный отсыл к событиям 1921–1922 годам – массовому голоду в Поволжье, на Южном Урале и еще в 32 губерниях, находившихся под контролем большевиков. Причиной этого стала не столько засуха, сколько политика военного коммунизма, когда у крестьян подчистую изымали зерно, другие продукты в пользу города и армии. Голодало не менее 30 млн человек, голод унес жизни около 5 млн человек. Случаи людоедства отмечались повсеместно, съеден был не один «Васятка», чудовищная история которого описана Клюевым.

Это произведение Николай Алексеевич считал лучшим из того, что вышло из-под его пера. Напечатать такое было невозможно, но Клюев неоднократно выступал с чтением «Погорельщины» в разных аудиториях перед своими знакомыми. У кого-то из этих знакомых, несомненно, были знакомые в ОГПУ.

«Погорельщина» ходила и в списках. Текст сохранился, вероятно, лишь потому, что один из них Клюев передал итальянскому профессору-слависту Этторе Ло-Гатто, который посетил Россию.

Клюев полагал и, уже будучи в ссылке, говорил на допросах, что его осудили именно за эту поэму. Вот что записано в одном из протоколов:

«Горбенко (оперуполномоченный 3-го отдела УГБ в Томске. – О.Ш.): Скажите, за что вы были арестованы в Москве и осуждены в ссылку в Западную Сибирь?

Клюев: Проживая в г. Полтаве, я написал поэму «Погорельщина», которая впоследствии была признана кулацкой, я ее распространял в литературных кругах в Ленинграде и в Москве. По существу, эта поэма была с реакционным антисоветским направлением, отражала кулацкую идеологию».

Клюев не мог говорить в таком стиле, это голос товарища чекиста, но расписался под тем, что «протокол записан с моих слов правильно и мною прочитан».

К следственному делу поэта была, однако, приложена не «Погорельщина», а рукопись «Разрухи» (1933 или 1934 год) – неоконченного цикла стихотворений, изъятых на московской квартире Клюева. Из этого «вещдока» однозначно следовало, что гражданин Н.А. Клюев «составлял и распространял контрреволюционные литературные произведения, занимался антисоветской агитацией». Было, было за что ухватиться заплечных дел мастерам:

…Вы умерли, святые грады,

Без фимиама и лампады

До нестареющих пролетий.

Плачь, русская земля, на свете

Злосчастней нет твоих сынов,

И адамантовый засов

У врат лечебницы небесной

Для них задвинут в срок безвестный.

* * *

Скрипит иудина осина

И плещет вороном зобатым,

Доволен лакомством богатым,

О ржавый череп чистя нос,

Он трубит в темь: колхоз, колхоз!

И подвязав воловий хвост,

На верезг мерзостный свирели

Повылез чёрт из адской щели –

Он весь мозоль, парха и гной…

А вот самое антисоветское и подсудное:

…От поругания и казни

Укрылося под зыбкой схимой, –

То Китеж новый и незримый,

То беломорский смерть-канал,

Его Акимушка копал,

С Ветлуги Пров да тётка Фёкла,

Великороссия промокла

Под красным ливнем до костей

И слёзы скрыла от людей…

Эк замахнулся, на один из самых пафосных сталинских проектов – Беломорско-Балтийский канал! Канал был прорыт от Белого моря в Онежское озеро и далее вел в Балтийское море. Родные Клюеву места, возлюбленные и воспетые им. Протяженность Беломорканала – 227 километров, построен он почти исключительно надрывными трудами заключенных ГУЛАГа, на их костях. На рабский труд сгонялось до 125 тысяч человек, около 25 тысяч погибли в нечеловеческих условиях от голода и болезней. И вот на этот славный судоходный путь, которому присвоили имя И.В. Сталина, поэтишка посмел «крошить батон»! Ладно бы только рукопись, но Клюев неоднократно читал эти стихи перед публикой, в узком кругу, но, как известно, даже стены имеют уши.

В 1932 году Клюев пишет цикл стихотворений «Стихи о колхозе» – еще одна попытка дать сигнал большевистским властям, что он, Клюев, в принципе свой, за советскую власть. Эти стихи далеки от какой-либо художественности или даже примитивны, но прославляют сытную колхозную жизнь, клеймят кулаков, которые из обрезов расправляются с тружениками полей:

В ударной бригаде был сокол Иван,

Артемий беркут, буревестник Степан,

Привольные птицы земли не в изъян!

За пот трудовой подарил им колхоз

Прибоем пшеницы, пучиной овес

С горою гречихи и розовых прос!

…Погасла луна, и содрогнулась мгла, –

Коварная пуля сразила орла,

Он руки раскинул – два сизых крыла!

Зловещую ночь не забудет колхоз!..

Под плач перепелок желтеет овес,

Одна Катерина чужая для слез…

………………

Какие тучные запашки!

Ковриги будут и алажки!

Плеск ложек в океане щей!

Сегодня батькина пирушка, –

На петуха бранится клушка,

Что снова понесла яйцо,

А именинник под навесом

Глядит, как облачко над лесом

Румянит ситное лицо…

1932 г.

В общем, «жить стало лучше, жить стало веселее». Но не для самого Клюева.

Никакие верноподданнические строки уже ничего не могут изменить, «вины» не снять, даже гладя по шерсти, если ранее гладил против. Так было со многими.

Плач