Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

Как советская власть поступала с теми, кто допускал в своих сочинениях крамолу в ее адрес, особенно в адрес ее вождей, а потом пытался искупить «грех» покаянными или даже хвалебными стихами, очень показательно в случае с Осипом Мандельштамом, крупнейшим поэтом Серебряного века.

В конце ноября 1933 года Мандельштам пишет эпиграмму, памфлет или сатирическую миниатюру, назовите, как хотите, изображающую «вождя народов» в неприглядном, мягко говоря, виде:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подковы, кует за указом указ –

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него – то малина

И широкая грудь осетина.

Что могли сделать за эти слова в условиях уже сложившегося культа личности Сталина? Все что угодно, вплоть до того, что пустили бы пиита в расход.

Как-то во время прогулки Мандельштам прочел эти стихи Борису Пастернаку.

Тот побледнел: «Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».

Но Мандельштам, будто начисто лишенный чувства самосохранения, продолжал озвучивать свои строки. Пусть и в узком кругу, но среди двух десятков человек, которым он читал эпиграмму, нашлись и те, кто посчитал своим долгом сообщить куда надо. В мае 1934 года Осип Мандельштам был арестован.

Разумеется, Сталин был в курсе этого дела. За поэта пытались заступиться Анна Ахматова, Николай Бухарин. Когда в квартире Пастернака раздался звонок и он услышал в трубке голос товарища Сталина (звонок с небес!), Пастернак побледнел еще больше, чем когда слушал крамольные строки про вождя. Сталина интересовала личность Мандельштама, в частности то, является ли данный поэт МАСТЕРОМ своего дела. Возможно, вождь держал в голове мысль о том, что ему требуются лучшие мастера искусств для высокохудожественного отображения роли и значения тов. И.В. Сталина в деле построения социализма на 1/6 части суши. Пастернак ответил что-то невнятное, дескать, они мало знакомы, относятся с Мандельштамом к разным литературным направлениям, и вообще, ничего о нем он сказать не может… «А я могу сказать, что вы очень плохой товарищ, товарищ Пастернак», – сказал Сталин и повесил трубку.

Резолюция вождя по «делу» Мандельштама была редкой по тем временам: «Изолировать, но сохранить».

Можно сказать, что к поэту проявили снисхождение – отправили в ссылку в Чердынь (Пермский край), где пришедший в полное отчаяние Осип Эмильевич попытался покончить с собой, выбросившись из окна. Обращения «наверх», письма со слезными ходатайствами помогли: ссыльному поэту разрешили поселиться в любом месте Советской России, за исключением 12 больших городов. Так Мандельштам оказался в Воронеже.

Тогда это был заштатный город (сейчас миллионник, центр Черноземья), поэт чувствовал себя здесь, вдали от столиц, вырванным из культурной жизни, из литературной среды, униженным и оскорбленным. Материальные тяготы добавляли мрачных настроений. Мандельштам писал в те дни:

Пусти меня, отдай меня, Воронеж:

Уронишь ты меня иль проворонишь,

Ты выронишь меня или вернешь,

Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож.

Апрель 1935 г.

Самым горячим желанием было вырваться из этого состояния ссыльного, снять с себя клеймо про́клятого. И Осип начинает подпускать в стихи конформистские мотивы, рассчитывая стать для власти «хорошим». 12 января 1937 года он выдает нечто, прежде для поэта невообразимое, – «Оду Сталину».

Это длиннющее, выспренное, лизоблюдское произведение издатели стесняются включать в современные сборники. Здесь нет возможности привести всю «Оду Сталину» целиком, но и по отрывком будет ясно, какого она пошиба:

…И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,

Какого не скажу, то выраженье, близясь

К которому, к нему, – вдруг узнаешь отца

И задыхаешься, почуяв мира близость.

И я хочу благодарить холмы,

Что эту кость и эту кисть развили:

Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.

Хочу назвать его – не Сталин, – Джугашвили!

…Художник, береги и охраняй бойца:

Лес человечества за ним поет, густея,

Само грядущее – дружина мудреца

И слушает его все чаще, все смелее.

Он свесился с трибуны, как с горы,

В бугры голов. Должник сильнее иска,

Могучие глаза решительно добры,

Густая бровь кому-то светит близко,

И я хотел бы стрелкой указать

На твердость рта – отца речей упрямых,

Лепное, сложное, крутое веко – знать,

Работает из миллиона рамок…

…Глазами Сталина раздвинута гора

И вдаль прищурилась равнина.

Как море без морщин, как завтра из вчера –

До солнца борозды от плуга-исполина.

Он улыбается улыбкою жнеца

Рукопожатий в разговоре,

Который начался и длится без конца

На шестиклятвенном просторе…

…Правдивей правды нет, чем искренность бойца:

Для чести и любви, для доблести и стали

Есть имя славное для сжатых губ чтеца –

Его мы слышали и мы его застали.

После такой оды следовало бы немедленно сообщить в Кремль, что Мастер созрел, готов поработать на Самого, посадить в мягкий вагон и отправить в Москву с предоставлением жилья и выплатой пособия. Но этого не произошло.

Некоторые современные исследователи утверждают, что, создавая «Оду», Мандельштам держал дулю в кармане, что в тексте он зашифровал слово «чёрт» и другие ругательства в адрес вождя. Любители конспирологии могут покопаться в этом, для нас же важно то, что лежало на поверхности, – Мандельштам прославляет Сталина.

В марте того же 1937 года появляется еще одно стихотворение, где упоминается «вождь народов»:

Если б меня наши враги взяли

И перестали со мной говорить люди,

Если б лишили меня всего в мире:

Права дышать и открывать двери

И утверждать, что бытие будет

И что народ, как судия, судит, –

Если б меня смели держать зверем,

Пищу мою