Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

Я не смолчу, не заглушу боли,

Но начерчу то, что чертить волен…

…И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

Но тут, похоже, действительно не обошлось без дули в кармане.

В современных переизданиях Мандельштама концовка стихотворения дается совершенно иначе:

Прошелестит спелой грозой – Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет ГУБИТЬ разум и жизнь – Сталин.

Первый вариант, разумеется, был для публики, а второй, истинный, раскопали в новейшее время.

Ну и что, помогла Мандельштаму эта его притворная «смена вех», привела ли к умягчению участи опального поэта? Все обернулось еще большей трагедией.

В мае 1938 года Мандельштам, уже отбывший свою воронежскую ссылку, снова арестован – «за антисоветскую пропаганду». На это раз его сослали туда, куда Макар телят не гонял, за 9 тысяч верст, – на Дальний Восток. Но до места назначения поэт не доехал, крайне ослабленный, больной умер во Владивостоке в пересыльном лагере. Окоченевший труп пролежал до весны и, когда земля оттаяла, был закопан в безвестной яме. Место упокоения Мандельштама до сих пор неизвестно.

Вот так у поэтов и бывает с бездушной властью: кайся, не кайся, а она тебе – Каин.

Отлученный инвалид

В середине стылой, промозглой питерской зимы, в январе 1926 года, у 43-летнего Клюева обостряются застарелые болячки. Их целый набор, которого хватит и на пятерых, – «кардиосклероз, склероз мозговых сосудов, истерия и расширение вен правой голени». Еще выявлен аппендикулярный инфильтрат, то есть воспаление аппендикса с угрозой перитонита.

Атеросклероз сосудов головного мозга – страшное хроническое заболевание, которое может отключить многие функции организма или даже превратить человека в овощ. Вспомним пребывание Клюева в Николаевском военном госпитале в 1908 году, когда у него определили «слабоумие» и отставили от армии, – возможно, тогда уже начало проявляться заболевание мозга.

Теперь Клюева помещают в ленинградскую больницу имени И. Мечникова, где он проведет полгода. Его лечащий врач – Валентин Белгородский, заведующий хирургическим отделением больницы, которая специализировалась на лечении абдомиальных абсцессов. Клюеву сделают две операции, чудом вытащат с того света.

Но болезни лишь затаились. В феврале 1930 года после освидетельствования, проведенного в Бюро врачебной экспертизы отдела здравоохранения Ленинградского облисполкома, Клюеву дают вторую группу инвалидности.

Он еще может пользоваться некоторыми благами, положенными членам Всероссийского союза советских писателей. В июле – августе того же года проходит в Сочи курс курортного лечения и реабилитации по путевке, предоставленной Литфондом. В ноябре – декабре следующего года снова поправляет здоровье в Сочи, в Доме отдыха работников печати.

Но вскоре всё это вспомоществование больному поэту закончится.

Чувствуя, как нарастает немощь, а материальные средства улетучиваются, Клюев начинает хлопотать перед литературным начальством о персональной пенсии. После его запроса комиссия по перерегистрированию состава Союза писателей (в июле 1931-го) предлагает почти уже опальному поэту письменно представить «развернутую подробную критику своего творчества и общественного поведения». Под этим явно подразумевалось: давай кайся, певец кулацкого рая, саморазоблачайся, а там мы посмотрим. Клюев отказался от этого оскорбительного предложения, и через полгода участь его будет решена.

В начале января 1932 года бюро секции поэтов ленинградского отделения Всероссийского союза советских писателей (ВССП) на своем заседании заочно принимает решение об исключении Клюева из состава секции. Всё, Николай Алексеевич Клюев больше не советский поэт и вообще никакой не поэт. Его звезда чеканки Серебряного века закатывается.

Москва, о сколько в этом муки…

В Ленинграде уже невозможно жить и работать, поэт задыхается в атмосфере травли, ему кажется, что переезд из Северной столицы в Москву решит проблемы, что там больше свободы и ему будет спокойнее и надежнее. К тому же в новую столицу давно уже перебрались его знакомые, крупные русские поэты, литературная жизнь проистекает гораздо бурливее, чем в Питере.

План переезда поэтапно начинает воплощаться.

Клюев бывал в Москве неоднократно, живал здесь подолгу, например, в 1929 и 1930 годах квартировал у хороших знакомых – у поэта Сергея Клычкова и литератора Николая Минха. В марте 1932-го – у Анатолия Садомова, солиста Большого театра, и его супруги Надежды Христофоровой-Садомовой.

Но, несмотря на дружбу с этими людьми, мало было приятного находиться в положении «меж двор шатающегося» и кормиться с чужого стола.

Собственное жилье в Москве у Клюева появляется в апреле 1932-го (Гранатный переулок, 12, кв. 3). Это самый центр города, старинный особняк 1843 года постройки у Никитских ворот. Когда-то здесь широко и вольготно жили господа, но теперь это коммунальная квартира, в которой Клюеву удается получить скромные квадратные метры в полуподвале – он устроил обмен своей жилплощади в Питере на Москву, что властями не возбранялось. Вот здесь и свить бы надолго свое гнездо.

Но сбыться мечтам Клюева о более легкой и безопасной жизни в советской столице было не суждено. Московские чекисты пристально приглядывали за ним, а знакомых, которые могли донести в ОГПУ (в 1934-м преобразовано в НКВД) и сдать поэта, вполне хватало.

2 февраля 1934 года за Клюевым пришли по его московскому адресу. Обыск, изъятие вещдоков (рукописи стихов), арест, посадка во внутренний изолятор ОГПУ на Лубянке, допросы.

Ордер подписал заместитель шефа всесильного карательного органа Яков Агранов, известный по инспирированному делу поэта Николая Гумилева, расстрелянного в 1921 году, десяткам других дел. Агранов был, так сказать, «смотрящим» за творческой интеллигенцией, регулярно «прореживал» эту неблагонадежную популяцию.

На допросах Клюев особо не запирался, излагал свои взгляды и поэтическое кредо, в частности то, что «политика индустриализации разрушает основу и красоту русской народной жизни, причем это разрушение сопровождается страданиями и гибелью миллионов русских людей». Если только ему не приписали эти слова. Да, похоже, что нет, слог явно его, а не костоломов с Лубянки, выражавшихся куда как проще.

Клюевское дело прокачивалось очень быстро, если не сказать, стремительно.

Инкриминировали ему печально знаменитую политическую 58-ю статью УК РСФСР, которую зэки называли между собой «сто шестнадцать пополам». Некоторые пункты статьи, а их было 14, предполагали расстрел, почти все – конфискацию имущества и срок заключения не менее трех лет.

58-я присутствовала в Уголовном кодексе Страны Советов достаточно долго – с 1921 по 1953 год – и была отменена лишь после смерти Сталина. По официальным данным МВД СССР, за это время было осуждено и репрессировано более 3 млн 777 тысяч человек, в том числе расстреляны 642 380 человек. Хотя, конечно, цифры могут несколько отличаться, всех стертых в лагерную пыль и