Зловещая мелодия - Эрик Фуасье

Пока пламя не охватило саму пристройку и крыша не обрушилась внутрь, ее обитатели предпочли выйти с поднятыми над головой руками. Показались один за другим четыре силуэта в дымящейся одежде – четыре хрупкие, бесконечно уязвимые тени в ослепительном буйстве пожара.

– Я одним глазом не шибко хорошо вижу, – прошептал ветеран вандейских войн, – но тот парнишка, который молодой самый, – это вроде как Пьер Гиню, крестьянин шапероньерский, что и не удивительно нисколько. Еще там два его брата, Пьера этого. А кто четвертый – не разгляжу.

Как будто все актеры этой драматической сцены разом поняли, что приближается кульминация пьесы, стрельба внезапно сделалась менее интенсивной, а через минуту слышались уже только одиночные ружейные выстрелы. Откуда-то из темноты вынырнул жандармский лейтенант и приказал своим людям связать пленников по двое, спиной к спине. Когда это было сделано, жандармы подвели их парами к колодцу на эспланаде и заставили сесть на землю – так, чтобы их хорошо было видно из окон замка.

Офицер приблизился к тому, кого одноглазый крестьянин назвал Пьером Гиню, обитателем здешних мест, и велел ему крикнуть своим, чтобы сдавались. Пьер наотрез отказался – мол, лучше пусть его расстреляют на месте. Лейтенант повторил приказ несколько раз, но даже после того, как он ударил Пьера по лицу, тот продолжал упорствовать. Его сопротивление вывело жандарма из себя – он вдруг достал седельный пистолет и, схватив упрямца за подбородок, сунул дуло ему в рот.

Тут в охваченной пламенем постройке что-то рвануло – должно быть, бочонок с порохом, – и троица, укрывшаяся во рву, не услышала, что орет лейтенант, склонившись над пленным, но по перекошенному бледному лицу жандарма, которое казалось совсем молодым в отсветах пламени, было ясно – он вне себя от ярости; глаза его озверело сверкали. Пьер Гиню героически не дал себя запугать. Не сводя взгляда с врага, он лишь энергично помотал головой в знак отказа. Время будто замедлилось, и Валантен поймал себя на том, что невольно затаил дыхание. Несколько долгих секунд казалось, что лейтенант сейчас спустит курок, но он отвел оружие в сторону, с каким-то горьким пренебрежением бросил его в руки стоявшему рядом жандарму и пролаял несколько коротких приказов подчиненным.

В пляшущем свете пожара жандармы бросились к амбару, на котором тоже занималось пламя, и принялись вытаскивать оттуда целыми охапками еще не обгоревшую солому, затем притащили ее на эспланаду и принялись вязать в снопы, а готовые снопы расставили вокруг четырех пленников. Когда приготовления были закончены, лейтенант вышел вперед с горящим факелом в руке и повернулся к фасаду замка.

– Кто бы вы ни были, там, внутри, я даю вам минуту на то, чтобы сдаться! – заорал он. – По истечении минуты, если вы не выйдете с поднятыми руками, клянусь Богом, я сожгу живьем ваших дружков!

– Да чтоб ты сдох, мерзавец, ты и твои подручные! – процедил сквозь стиснутые зубы шевалье де Бовуар.

А лейтенант уже вслух отсчитывал секунды в обратном порядке. Теперь уже ни один выстрел не мешал звучать этому зычному голосу – он легко перекрывал гул пламени и странным эхом разносился в ночном безмолвии. Голос казался нереальным, и вся сцена у замка больше походила на кошмарное видéние из дурного сна, в котором все представляется гротескным, преувеличенным – и человеческое зверство, и безумие этого мира. Все участники спектакля застыли в оцепенении, каждое сердце подстроилось под ритм, задаваемый этим голосом, в котором уже не было ничего человеческого – будто темный пророк отсчитывал время, оставшееся до неминуемого апокалипсиса.

Жандармский лейтенант дошел до цифры семь, когда другой голос донесся от замка:

– Не стреляйте! Мы сдаемся! Выходим безоружными!

Почти сразу после этого дверь главного входа открылась, и друг за другом вышли пятеро мужчин, сложив ладони на затылках. Один из них отделился от остальных и, сделав несколько шагов вперед, встал на самом ярко освещенном участке эспланады.

Это был высокий человек лет сорока пяти, одетый в темную гражданскую одежду, но его выправка и манера держаться выдавали военное прошлое, а черты лица были отмечены истинным благородством. У него были довольно короткие и слегка вьющиеся каштановые волосы, тонкие усики и густые бакенбарды. Вопреки ярким сполохам от пожара, светлые глаза почти не моргали – их пристальный взгляд был устремлен на четверых пленников, связанных спиной к спине и сидящих в кольце из снопов соломы.

– Это Кателино… – простонал Бовуар и продолжил с перехваченным от ярости горлом: – Мы не можем позволить их арестовать. Нельзя бездействовать. Ти-Туан, приведи остальных!

Крестьянин повиновался приказу предводителя не раздумывая – он уже собирался вылезти из рва, чтобы сбегать за теми членами отряда, что прятались за деревьями, но Валантен в последний момент удержал его за плечо.

– Даже не думайте, – шепнул он. – Это бесполезно.

Бовуар, сдержав проклятие, развернулся к инспектору и злобно уставился ему в лицо, уже потянувшись правой рукой к пистолету, который носил за кушаком.

– Как вы смеете? – процедил он. – Я командую отрядом, вы у меня в подчинении, как и все остальные, и обязаны выполнять мои приказы беспрекословно!

– Послушайте, но это же и правда чистейшее безумие, – покачал головой инспектор. – Мы имеем дело с шестью десятками врагов, большинство из которых – опытные стрелки, побывавшие в боях. Даже учитывая эффект неожиданности, у нас все равно нет никаких шансов отбить у них Кателино с его людьми. Если вмешаемся, все погибнем здесь от пуль, не успев добраться до пленников.

– Я знал, что члены парижского комитета особой храбростью не отличаются, но не думал, что они конченые трусы, – прошипел шевалье, и в глазах его появился фанатичный блеск. – Пусть мы погибнем, зато покажем этим ничтожествам, что каждый из нас готов выйти в одиночку против десяти и умереть за наше правое дело!

Валантен, однако, уступать не собирался:

– Это будет красивое самопожертвование. И абсолютно бесполезное. Вы что, уже забыли про миссию, порученную нам Мадам? Пока у нас остается еще хоть один шанс забрать золото Кателино, мы непременно должны им воспользоваться. У нас нет права рисковать жизнями, которые сейчас нам не принадлежат.

Взгляд Бовуара дрогнул, пальцы, сжимавшие рукоять пистолета за поясом, разжались. Однако времени на то, чтобы окончательно решить подкинутую Валантеном нравственную дилемму, у него не осталось – ситуация на эспланаде развивалась слишком быстро.

Как только осажденные вышли из замка, чтобы сдаться на милость осаждавших, большинство солдат под командованием армейского сержант-майора покинули