Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Где хозяйка?

Верхоланцев энергичным рывком распахнул занавески, прикрывающие потолочные нары. Там никого не было. Он заглянул в знакомую ему клетушку, напоминающую шкаф. Тетя Рая уже сидела на кровати и торопливо повязывала голову, а спиной к вошедшим лежала еще женщина с обнаженной шеей, демонстрируя непробудный сон.

— Поднимайтесь! — сказал Борис. Он видел, как внимательно, силясь припомнить, посмотрела на него хозяйка.

Задержанных по одному подводили к дверям и обыскивали. Деньги, часы, ювелирные изделия составили довольно крупную сумму. Карт, которые видел Борис, вбежав в помещение, не нашли даже в разорванном виде.

Обыскать женщин Борис поручил дворнику. Та проделала это очень робко и неуверенно. «Спящая красавица» заставила долго будить себя и оказалась известной в этом районе особой. Ей скоро надоело изображать обиженную, и она деловито попросила закурить. Ребята с удивлением разглядывали ее. У женщины были крупные, мало привлекательные черты лица и полное отсутствие стыда. Примирившись с тем, что досыпать ей придется в камере, она поминутно вставляла в разговор реплики, бросавшие в краску не только девушку-дворника, но и всех ребят-осодмильцев. Тетя Рая держалась куда скромнее. Спокойно дала обыскать себя, даже помогла при этом неопытной в таких делах девушке. Верхоланцев, видевший месяц назад, с какой цирковой ловкостью достала она откуда-то морфий, не ждал успеха от этого обыска. «Ничего, в МУРе перетрясут все как следует. Только бы по дороге не выбросила чего».

Для обычного обхода улов был неплохой. Нашлись «ничейные» сапоги, костюмы, пальто, часы и так далее и тому подобное. Были гости, по которым, как говорят, «тюрьма плачет». Однако ничего, что могло бы относиться к делу Чивакина, найдено не было.

«Может быть, в других местах что-нибудь найдут», — размышлял Борис, ведя задержанных по узким переулочкам в МУР. Он наблюдал за женщиной, шедшей в паре с тетей Раей. Она, конечно, назвалась Ивановой Марией Ивановной. Еще с давних времен многие бродяги и преступники или вовсе не называли себя, или назывались распространенными именами. В стародавние времена, когда не было дактилоскопии, такой прием еще имел смысл, а теперь им пользовались больше по традиции.

— Смотрите-ка! — воскликнул вдруг один из осодмильцев. Вид у него был совершенно ошарашенный.

— Что случилось? — спросил Борис.

Паренек протягивал колоду новеньких карт.

— Сейчас достал из нагрудного кармана!

— Все понятно, — объяснил Борис. — Чистая случайность, что ты их обнаружил. В МУРе они перекочевали бы обратно к своим хозяевам.

Стало совсем светло. На улицах появлялось все больше и больше прохожих, которые останавливались и провожали глазами двигавшуюся по Колобовскому переулку процессию. С особенным любопытством, смешанным с презрением, смотрели люди на сравнительно молодую женщину, которая не выпускала из накрашенного рта папироску и норовила сплюнуть на ноги встречных. В МУРе в связи с проведенной операцией было необычно много задержанных. Особенно подозрительных отводили в отдельные камеры.

После опросов и проверки выяснилось, что нет ни одного человека, который бы отвечал описаниям Звонца или Манихина. Дело Чивакина, таким образом, не подвинулось. Зато другие отделения МУРа могли радоваться. Были задержаны несколько преступников, бежавших из мест заключения, найдены вещи, окончательно оплаканные владельцами. Одним словом, такая «генеральная чистка» оказалась не бесполезной.

«Шерше ля фам»

Материалы по делу Чивакина заняли уже четыре объемистых папки, начали пятую.

Как-то раз в кабинет Савицкого заглянул Ножницкий, кивнул ему и Верхоланцеву в виде приветствия и позвал:

— Ну, вы, труженики, пошли на солнышко!

Савицкий и Борис переглянулись: «Какое может быть солнышко?», но вышли за ним. По лестнице спускались также Бедняков и Кириллин.

— Вы тоже на солнышко?

— На солнышко. И они тоже, — показал Кириллин на Саксаганского и Кочубинского.

— Николай Леонтьевич, мы надолго? — спросил Савицкий.

— Не успеет грач каркнуть! — ехидно сказал неизвестно откуда взявшийся Лугин.

— Идите работать! — сурово прикрикнул на него начальник. Лугин отошел в сторонку и недобрыми глазами посмотрел вслед уходившим, однако, поймав взгляд Бориса, успел кивнуть на Савицкого и покрутить пальцем у виска. Борис понял, что Виктора Александровича ждет неприятность.

Было пять часов. Уже смеркалось. Посетители сада Эрмитаж, гуляющие здесь днем даже в непогоду, уже удалились, а для вечерней публики час был еще ранний. В неприбранном саду валялись на аллеях сорванные ветром афиши, сырой октябрьский ветер гнал по траве и дорожкам всякий мусор. Трудно было представить себе, что еще какой-нибудь месяц назад нарядные люди заполняли эти аллеи, а сад, залитый электрическим светом, был своеобразно приветлив и уютен. Сотрудники сели на ту самую скамейку, на которой летом Борис беседовал с Мошковым.

Очевидно, Ножницкий позвал их сюда не зря. Разговор предстоял серьезный, и начальник, наверное, не хотел, чтобы мешали телефонные звонки, заглядывания в дверь кабинета.

Высказав несколько неодобрительных замечаний относительно погоды, Николай Леонтьевич обратился к Савицкому:

— Виктор Александрович, мы хотим послушать вас по делу Чивакина. Как идут дела, что сделано, что еще нужно сделать, чем можно помочь? Заданный месяц, если я не ошибаюсь, завтра кончается.

— Ошибаетесь! — с подчеркнутой холодностью сказал Савицкий. — Четыре дня это дело вел Верхоланцев. Я принял его к производству пятнадцатого.

— Неужели четыре дня что-нибудь решат? Кто не наелся, тот не налижется, — попробовал пошутить начальник.

— Для следствия четыре дня — большой срок, — не принял шутки Савицкий. В его голосе прозвучал даже вызов.

— Я не знаю, может быть, вы бережете свои секреты по суворовскому завету, когда и шапка не должна знать, что у вас в голове, только ведь план-то по делу исчерпан, Виктор Александрович! Давайте посоветуемся. Одна голова хорошо, а шесть — лучше, — сказал Ножницкий.

Савицкий упрямо молчал. Другие тоже ничего не говорили — неловко же навязываться со своими мнениями. Даже бойкий Борис прикусил язык, чтобы не брякнуть чего-либо.

Кочубинский встал со скамейки, подошел к Савицкому сзади и мягким движением обнял товарища за плечи. Потом наклонился и тихо, но так, что все слышали, сказал:

— Я читал дело и хочу напомнить известную поговорку французов — «шерше ля фам» — ищите женщину!

В уголках губ мрачного Савицкого дрогнула улыбка, он вскинул голову:

— Она найдена!

Все переглянулись.

— Ее зовут Екатериной, Катей, — продолжал Савицкий.

Ветер, притаившийся где-то за тучами, взвизгнул, будто от пинка, и, побежав по деревьям, сорвал кучу листьев. Похожие на опрокинутые шапки, согласно качнулись гнезда ворон. Наплывшие облака сгустили темноту, но Борис не заметил этого. Он изумленно таращил глаза на Виктора Александровича и вспоминал красивую, седеющую женщину — Екатерину Николаевну Гех. «Вот бы никогда не подумал!»

Между тем вид Савицкого не выражал никакого торжества. Он говорил, ссутулившись больше обычного:

— Но я не