Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Виктор Александрович! — воскликнул Ножницкий. — Каждый день не просто дорог, драгоценен! У меня полный шкаф дел, которые не знаю кому дать. (Борис едва сдержался, чтобы не крикнуть: «А мне?») Мы возьмем часть забот на себя. Разве раскрытие преступления вопрос только вашего самолюбия? И разве мы такие уж плохие товарищи, что вы не захотели поделиться с нами своей догадкой, может быть, первым успехом? Разве мы не порадуемся вместе с вами? — Начальник говорил мягко, почти просительно. И это был верный тон.

Секунду помолчав, Савицкий сказал:

— Хорошо. Я расскажу вам, к чему я пришел.

Начался дождь. Сильные струи его взрывчиками разбрасывали песок. Все торопливо перешли в одну из беседок. Борис огляделся и встал в дверях, приняв на себя роль часового.

— Ну, начало вы знаете, — проговорил Савицкий. — Опознанный труп, корыстный мотив убийства, узкий круг лиц, оставшихся после исключения разных предположений. Это актив.

А в пассиве — не подтвержденные показания Манихина и Звонца. Ведь, казалось бы, чего легче — найти машину. Но ни один из семидесяти таксистов не смог припомнить поездку на вокзал с тюком. Я с самого начала заинтересовался характером Чивакина. Одинокий, замкнутый, очень недоверчивый человек. К такому подойти не просто. Но всегда ли он был таким? Размышления и разговоры с родственниками, с каждым известным нам знакомым Чивакина помогли выяснить кое-что важное. Выяснилось, что четыре года назад в жизни Чивакина произошел какой-то перелом, в результате которого он из сносного для окружающих человека стал ипохондриком. Дела служебного порядка послужить причиной этому не могли. Положение профессора было весьма прочно и даже блестяще. Но какое-то событие действует на него настолько сильно, что он рвет с братом, перестает бывать в своем привычном кругу ученых и просит даже свои старые стихи у Гех. Налицо крайне угнетенное душевное состояние. Желание уйти от всех близких, потому что он не достоин хорошего общества и должен искупить свои ошибки сам. Тогда же Чивакин становится ярым приверженцем церкви. Он и раньше был верующим, но не до такой степени. Кстати, цитата из Библии, которой напутствовал вдогонку нас с Верхоланцевым отец Николай: «Любите врагов наших», в последние годы стала своеобразным кредо Чивакина. Травма, нанесенная профессору, не имела никакого отношения к его служебным делам. Это подтвердили допросы многих людей. Значит, она относилась к личной жизни Чивакина и, вероятнее всего, была связана с женщиной. Моя беседа с киевским другом профессора только укрепила меня в этих предположениях. Чивакин, узнав о поведении и прошлом женщины, с которой он сблизился, ожесточился, хотя впоследствии простил ее.

Кто могла быть эта женщина? Мне помог формуляр библиотеки, расположенной поблизости от дома Чивакина. Список книг, которыми интересовался ученый, был очень характерен.

Это, конечно, была одна из «тех дам». Имя ее узнать было не так уж трудно даже после того, как мы потерпели фиаско у отца Николая. Толкутся около этой церковки и сейчас нищие, которые больше Христова пришествия всегда ждали дня некоей великомученицы, чтимой русской церковью. В этот день скупая рука Чивакина раздавала необычно щедрые подаяния…

— Вы что, отдельное секретное дело, что ли, ведете? — вскричал вдруг Ножницкий. — Ведь ничего похожего нет в документах! Где эти протоколы? У вас или у Верхоланцева? Отдельная папка, да?

Борис протестующе затряс головой.

— Папка не папка, Николай Леонтьевич, а несколько бумажек не подшиты. Вы требовали брошюровать по триста листов, а у меня получилось не то триста пятьдесят, не то триста семьдесят, вот последние я и отложил.

Все заулыбались. Стало ясно, что Виктор Александрович приберегал этот эффект еще до поездки в Киев.

— Я рассчитывал девятнадцатого прийти с постановлением на арест этой Кати.

— Ну и что же?

— Да вот пока не нашел, но впереди четыре дня.

— Четырех дней мало, — раздумывал Ножницкий. — Придется ведь поднять все наши архивы. А вдруг это не настоящее ее имя?

— Будь Чивакин простым смертным, мы наверняка не узнали бы ничего, даже переберя всех этих «дам», — спокойно продолжал Савицкий. — Это известный ученый, состоятельный человек, его избранница неминуемо должна была поделиться своим успехом с подругами или хотя бы с одной из них. Не считайте меня наивным и не думайте, что, уцепившись за одну версию, я перестал думать над другими, но сейчас эта версия — самая верная.

— Ну что ж! За работу! Мы вам поможем. И если через четыре дня найдем эту «Катю», то будем считать вас победителем, — подвел итог начальник.

Все переглянулись, улыбаясь как-то очень добро, а темпераментный Яков Саксаганский неожиданно для всех сделал стойку на садовой скамейке.

Дождь усилился, и к зданию МУРа все бежали уже бегом.

Верхоланцев был раздосадован, обижен до глубины души.

— Виктор Александрович, — срывающимся, ломким голосом обратился он к Савицкому, — вы мне не доверяете или просто считаете статистом, которому ничего лишнего знать не положено?

— Боря, родной мой, — ласково ответил тот, — ты — дитя коллектива и не понимаешь сладкого чувства самостоятельной, индивидуальной работы. А потом все мои предположения были словно эскизы художника, а какой же художник опубликует эскизы, когда картина еще не созрела? Так что не сердись. Я считаю тебя хорошим помощником и собирался вместе с тобой начать искать «Катю».

Верхоланцев расцвел.

— Виктор Александрович, а какие книги интересовали Чивакина?

— Иди, Борис, тащи сюда учетные карточки всех Кать, посмотрим их вместе. Они в двенадцатом отделении, я их подобрал.

— А все-таки, Виктор Александрович, о каких книгах вы говорили? — умоляюще произнес Борис уже на пороге.

— «Яма» Куприна и «За закрытой дверью» Фридлянда, — сказал Савицкий, шутливо взяв Бориса за плечи и повернув его лицом к двери.

К тридцатым годам картотека «социально вредных элементов» значительно сократилась. Советская власть выделяла из бюджета большие средства на трудоустройство женщин. Ликвидация безработицы сильно подорвала корни проституции. Женщины, подавляющему большинству которых было присуще стремление к семье, домашнему очагу, воспитанию детей, быстро нашли себе место в жизни.

Перед Савицким и Верхоланцевым лежали карточки тех, кто бросил, и тех, кто не пожелал бросить свою позорную профессию. Многие были снабжены фотографиями. На каждом имелись отметки о приводе в МУР. В графе «профессия», как правило, значилось: безработная. В углу каждого бланка красовался оттиск большого пальца. Конечно, любая из этих женщин хорошо помнила все, что было несколько лет назад, своих приятельниц и их дружков.

Борис ожидал, что он попадет в мир Сонек и Манек из купринской «Ямы». Однако он ошибся. Чаще всего в кабинет входила скромно одетая