Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

письменный стол с аккуратной стопкой книг и порядочных размеров глобусом. («Интересно, зачем попу глобус?» — удивился Борис.) У стола — два стула. Вся мебель — и стулья, и креслица, и диван — под белыми, хорошо проглаженными парусиновыми чехлами.

Священник сел. Не ожидая приглашения, опустились на стулья и его незваные гости.

— Вы, конечно, слышали, что недавно был убит профессор Чивакин, — начал Савицкий.

Батюшка выжидательно молчал.

— Мы знаем, что он был глубоко верующим человеком и вашим прихожанином. Не слышали ли вы от него жалоб на то, что у него есть враги, завистники или недоброжелатели?

Лицо собеседника совершенно окаменело.

— Может быть, он рассказывал вам о своих сомнениях, неприятностях?

— Вы хотите, чтобы я нарушил тайну святой исповеди? — раздельно выговаривая каждое слово, ответил священник вопросом на вопрос.

— Помилуйте! Мы просим вас помочь нам найти преступника, который посягнул на человеческую жизнь. Посмотрите, — Савицкий протянул священнику альбом с фотографиями. Он надеялся вызвать сострадание, но тот отстранился:

— Нет, нет! Не хочу видеть скорбь ближнего! Уста мои да молчат! — торжественно провозгласил отец Николай. — Знал Николая Ивановича, не отрекусь, но помочь вам не сведущ и не волен.

— Батюшка, да ведь не об исповеди же мы речь ведем! Может, совета у вас когда просил ваш прихожанин? Может, делился каким-нибудь горем? Жаловался на кого-нибудь?

Священник снова покачал головой и поднялся с кресла. Он был непреклонен.

— Ну что же, преступник может остаться ненаказанным, пусть это будет на вашей совести, — поднялся и Савицкий, а за ним и Борис.

— Бог с него взыщет! — ответил отец Николай, провожая своих гостей по узенькому коридорчику. — В писании глаголется: «Любите врагов наших, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас», — вновь перешел он на скороговорку, закрывая дверь за вышедшими.

Верхоланцев недоумевал:

— А зачем нужна была эта дипломатия? Вызвать бы его в МУР да объяснить как следует, что к чему.

— И затем угодить в ту же «Фигаро»… «Вымогательство тайны исповеди». Так, что ли? Показания его еще неизвестно что дали бы, а вред делу нанесли бы мы колоссальный.

— Может быть, тогда в самом деле поехать к митрополиту, как он нам советовал? Тот, поди, более сговорчив?

— Чем крупнее церковный деятель, тем большую неприятность от него можно ждать.

— Виктор Александрович, а что вы надеялись узнать от этого попа?

— Имя, — сказал Савицкий. — Имя, которое проклинает верующий или для которого просит прощения.

— А может, он просто ничего не знает?

— И это может быть. А скорее всего, как и другие священники, враждебно настроен к Советской власти. Я рассчитывал на его симпатию к Чивакину и, как видите, ошибся. Теперь надо съездить в Киев. Возможно, там я что-нибудь узнаю.

В буфете МУРа продавался виноград — товар по тому времени редкий. Время вообще было в смысле еды не изобильное. НЭП с его частными магазинами и лавочками, кафе и кондитерскими остался позади. Продуктовые магазины то целыми днями пустовали, то, если привозили какие-то продукты, бойко торговали часа два-три. Возникали длинные, шумные очереди.

Стране, энергично работавшей, восстанавливающей разрушенное и строящей новое, не хватало обуви, одежды, еды. Хозяйственники предприятий и учреждений всячески изворачивались, чтобы хоть что-то достать. И когда им это удавалось, наступало оживление в учрежденческих буфетах. Иногда в них продавались товары, никак не относящиеся к буфетному прейскуранту. Ну, спички, махорка — куда ни шло, а мыло или крупная, темная соль в больших растрепанных пачках?

В МУРе тоже были свои хозяйственники. На сей раз они достали виноград. Продавали по килограмму в одни руки. Борис выпросил два — второй для Савицкого, которого в это время не было на месте.

Виктор Александрович не пришел и к концу дня. Тогда Борис решил по пути домой завезти ему виноград. Взял адрес и отправился.

Савицкий жил в причудливом строении, похожем на голубятню — жалкий домишко с шаткой деревянной антресолью, чудом державшейся на полусгнивших подпорках.

Борису открыла девочка лет семи, в платьице, коротком, как блузка, и торчащих из-под него лыжных штанах.

— Дяди Вити нет дома, — сказала она, держась за косяк и не ожидая вопроса.

— Кто там, Асенька? Пусть зайдут! — раздался голос из комнаты.

Борис вошел. Комната произвела на него удручающее впечатление. Потолок низкий, окна какие-то маленькие.

Два шкафа, поставленные в ряд, делили комнату на две неравные части. В меньшей стояла койка, покрытая суконным одеялом, этажерка с книгами, письменный стол. Тут, видно, и жил Виктор Александрович. Другая часть комнаты тоже плотно заставлена. Мебель старенькая, неприглядная, хотя видно было, что здесь изо всех сил поддерживают чистоту и стараются создать уют.

У одного из окон в глубоком кресле сидела пожилая женщина со старомодным зеленым козырьком над глазами.

— Вы мама Виктора Александровича? — спросил Борис, вглядываясь в лицо женщины и понимая, что она слепа.

— Нет, я мать жены его брата, — сказала она. — Садитесь, пожалуйста.

— Да нет, спасибо, — заторопился Борис. — Мне некогда. Я просто по пути занес вам виноград — сегодня у нас в буфете давали.

— Спасибо вам большое за ваше беспокойство. Витюша ведь у нас золотой человек. Как зять мой, его брат, попал под поезд, так он всю семью кормит. Из-за нас и не женился. А ведь нас четверо. И приодеться как следует не может. Ведь в аспирантуру дорога ему была, а пошел в милицию — платят получше и форму дают. А он эту форму по два срока носит, а новое то дочке моей, то племяннице переделывает. Хоть бы сам здоровый был, а то ведь с легкими у него не в порядке, ему бы на курорт поехать, подлечиться… Губит свою жизнь из-за нас… — Губы женщины задрожали, по щекам потекли слезы.

Верхоланцеву стало неловко, как-то скверно на душе, и он поторопился уйти. Он понимал, что Виктор Александрович будет недоволен, узнав, что он заходил.

Как жадно смотрела девочка на виноград, а ни одной ягодки не отщипнула! Ведь их еще четверо! А квартира какая — от стен пахнет сыростью, бедность смотрит из каждого угла.

И ведь Виктор Александрович не рядовой работник — старший уполномоченный. Талантливый, очень ценимый в МУРе следователь. Конечно, ему бы помогли, он просто никому ни о чем не рассказывает, ничего не просит, а сидит до трех-четырех часов утра в своем кабинете. Борис еще раз со стыдом вспомнил свою шуточку насчет недипломатического вида Савицкого.

В китайской прачечной

Савицкий уехал в Киев, а Ножницкий проводил свою линию — по розыску вещей Чивакина. Этим попутно занималось все отделение МУРа, а на 1 октября была намечена массовая операция с учетом Осодмила. Предполагалось обойти частные