Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Николаевна встала, поправила шляпу. Теперь это снова была та надменная женщина, которая встретила сегодня Верхоланцева. Высокая, с седеющей гордой головой, она все еще была красива, но какой-то застывшей, старомодной красотой. Манера одеваться, видимо, тоже осталась от давно ушедших дней. В частности, на ней были длинные, доходящие до локтей перчатки, так странно выглядевшие в этой неуютной комнате с зарешеченным окном.

— Вы пришлите мне протокол домой с этим молодым человеком, — она кивнула в сторону Бориса.

— Простите, — вежливо, но твердо возразил Савицкий. — Все документы у нас оформляются на месте. Протокол будет готов минут через десять, прошу вас подождать.

Верхоланцев пожалел, что не он ведет следствие: уж он бы подержал эту дамочку в коридоре!

Виктор Александрович быстро занес показания Гех в протокол и, снова пригласив ее в кабинет, дал прочитать. Ей, видимо, понравилась точность протокола.

— Где подписать? Здесь?

И, милостиво кивнув Савицкому, Екатерина Николаевна величественно удалилась, оставив без внимания предложение Бориса проводить ее до машины.

— Уф! — вздохнул Борис с облегчением.

Савицкий рассмеялся.

— Готовьтесь еще к одному испытанию — вечером нам снова предстоит дипломатическая миссия. Попросите в НТО альбом поприличнее — они дадут, я уже говорил с ними, и наклейте в него наши фотографии.

В обычном для Савицкого беспорядке фотографии лежали грудкой в ящике письменного стола. Борис взял их и начал рассматривать. Тут были прижизненные снимки Чивакина, а также и все посмертные, сделанные уже муровским фотографом. На расклейку ушло добрых часа два. Аккуратность Верхоланцева распространялась только на ношение одежды, потому стол вскоре покрылся пятнами клейстера, обрывками бумаги и обрезками картона.

Вошедший в кабинет Ножницкий неодобрительно посмотрел на густую белую лужу на столе.

— Блины, что ли, печете? Ну, как дела? — обратился он к Савицкому.

— Да собираемся сходить тут недалеко, по варианту номер один, — ответил Савицкий.

— А что дали иногородние запросы? — Ножницкий имел в виду показания киевского знакомого Чивакина.

— Очень мало. В общем-то, картина такая же: лет пять назад Чивакин был общительным человеком, но вдруг замкнулся, увлекся коллекционированием антикварных изделий и марок.

— А коллекции эти, кстати, целы.

— Представьте себе. Несмотря на то, что очень дорогие. У него остался каталог, в обществе филателистов его коллекции оценили в несколько тысяч. Есть, значит, основание думать, что преступники были не из окружения Чивакина, иначе они знали бы ценность коллекции.

— Сколько же осталось до срока, в который вы брались раскрыть это дело?

Савицкий взглянул на календарь:

— Шестнадцать дней! Вот сегодня исчерпали еще один вариант.

Жалкий план, которым гордился Борис, едва составил основу этого варианта. Он предусматривал проверку автомашин, камер хранения и обслуживавших Чивакина людей и был исчерпан за четыре дня.

Савицкий вел расследование по хорошо продуманному плану. Это в те времена было новшеством и воспринималось далеко не всеми следователями МУРа. Правда, серьезные работники, такие, как Бедняков, Кириллин, Кочубинский тоже планировали свою работу, хоть и не так детально, как Савицкий.

«Чего я буду планировать? — рассуждал обычно следователь. — Дело само покажет. Тут на допросы-то времени не хватает, не то что на всякие там планы».

Вариант номер два увязывался с работой органов полномочного представительства ГПУ по Московской области. И основания для этого варианта были. Совсем недавно прошел процесс промпартии, который буржуазная печать изображала как расправу над технической интеллигенцией в Советском Союзе. Борис вместе с другими курсантами побывал в Доме Союзов, где слушалось это дело. Он с любопытством разглядывал руководителей контрреволюционной организации — Рамзина и Ларичева, затаив дыхание слушал речь государственного обвинителя Крыленко.

Чивакин был представителем старой интеллигенции, которая пошла на сотрудничество с Советской властью не по идейным убеждениям. Чивакин работал только «за жалованье». Личная жизнь профессора проходила вдали от лаборатории и студенческой массы. Он строго разделял служебное и личное время. Буржуазная разведка могла уцепиться за это убийство и начать новую антисоветскую кампанию — дескать, в Советском Союзе разгул террора против крупных ученых.

К вечеру Виктор Александрович облачился в украинскую рубашку, поверх которой надел пиджак, взятый из гардероба Управления.

— На дипломата вы, однако, мало похожи, — пошутил было Борис, но тут же смешался под серьезным, укоризненным взглядом Савицкого. Мысленно он выругал себя — ведь не знает ничего, куда и зачем предстоит идти, а туда же с шуточками суется. Вообще-то Бориса давно удивляло, почему Савицкий, старший уполномоченный, работавший много лет на ответственной работе, не имеет ничего, кроме форменного костюма и изрядно поношенных сапог.

Всю дорогу Борис старался загладить неловкость, забрасывая Савицкого вопросами, не касавшимися дела Чивакина.

В одном из переулков, примыкавших к Тверской улице, стояла небольшая церковка, куда и направлялся Савицкий.

Народу в церкви было мало. Виктор Александрович прошел почему-то в первый ряд и встал там с весьма набожным видом. Борис с любопытством разглядывал иконостас, поблескивающее тусклым золотым блеском церковное убранство, старался понять смысл слов, долетавших до него от алтаря, на которые хор откликался приглушенным пением. Торжественная красивая музыка помимо воли настроила его на серьезный лад.

Служба скоро кончилась. Виктор Александрович подошел к священнику, который вышел на паперть.

— Отец Николай? Здравствуйте. Я хотел бы побеседовать с вами.

Священник, не старый еще мужчина, уже запрятавший длинные волосы под соломенную шляпу и накинувший пальто, холодно посмотрел на Савицкого и сухо ответил:

— Служба кончена.

— Мы из МУРа. По очень важному делу.

— По мирским делам нужно обращаться к митрополиту московскому или патриарху всея Руси… — скороговоркой начал было отец Николай, но вдруг, передумав, пригласил следовать за ним во флигель, находившийся в глубине церковной ограды.

Верхоланцев еще пионером весьма активно участвовал в «ликвидации церковного дурмана». Он помнил веселые, задиристые спектакли, демонстрации с чучелами попов, макетами церквей. Пионеры под барабанную дробь скандировали:

Гони, гони монахов,

Гони, гони попов,

Мы на небо залезем,

Разгоним всех богов!

Поэтому Борис не мог смотреть на священников иначе, как на поборников враждебной идеологии. С любопытством оглядел он комнату, в которую ввел их отец Николай. Почему-то он думал, что у попов и дома все углы завешаны иконами, а стены — картинами религиозного содержания. Комната оказалась обычной, просторной. Стены, оклеенные светлыми обоями с мелким рисунком, выглядели как-то особенно опрятно. На окнах были толстые вязаные шторы. Борису доводилось видеть такие шторы, покрывала ручной работы — их привозили продавать на Сухаревский рынок, и лучшей рекламой были слова — «монастырская работа, монашки в монастыре вязали!»

У противоположной стены стоял небольшой диванчик с двумя креслицами по бокам да круглый столик на фигурной точеной ножке. На столике — тоже вязаная кружевная салфеточка. Прямо у окна — средних размеров