Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Ну что ж, — сказал Савицкий. — Тогда мы приступим к обыску.

Квартира состояла из двух комнат. Обставлена была не богато, но очень прилично для одинокой женщины.

Савицкий тщательно разглядывал каждую вещь. Теперь он меньше всего походил на рассеянного человека. Особенно интересовала его обувь, одежда, фотографии, переписка. Впрочем, писем было очень мало. Борис подумал, что публикация в газете в данном случае сыграла отрицательную роль — видно, женщина предполагала возможность обыска и заранее приготовилась к нему, уничтожив переписку.

— Что это за билеты? — спросил Савицкий, доставая небрежно засунутые в ящик швейной машины несколько разноцветных талончиков с оторванными краями.

— Да мусор какой-то. Видно, чистила сумку и ненужное затолкала сюда, — Катя потянулась взять эти бумажки и смять, но Савицкий легко отстранился и положил билеты в пакет с найденными им фотографиями и двумя письмами. Затем он послал Бориса осмотреть чулан и другие помещения. Борис не пропустил ни единой щели, но этот тщательнейший осмотр ничего не дал. Савицкий занес в протокол запись об изъятии пакета с перепиской и фотографиями и предложил женщине расписаться.

— Пожалуйста, все, что хотите, — и Катя, не читая, подписала документ.

— Теперь мы попросим вас проехать с нами в угрозыск, мы хотели бы поговорить с вами. — начал Савицкий.

— Хорошо, но если вы меня собираетесь задержать, то разрешите сперва собрать кое-какие вещи, — до неправдоподобия спокойно проговорила женщина.

— Разве вы ждете ареста? — вопросом на вопрос ответил Савицкий.

— Вы же знаете мое занятие. Нас, таких, долго не оставляют в покое, — в голосе послышалась горечь. Она вышла в соседнюю комнату и минут через пять появилась в скромном костюме и осеннем пальто.

Трамваем все трое поехали к центру. В уголовном розыске Савицкий, Земскова и Борис прошли в отведенную им комнату.

Спокойным голосом, просто и естественно, не затрудняясь в подборе слов, Земскова рассказала о своем знакомстве с Чивакиным. Не скрыла она и пребывания в Лосинке. Свой разрыв с профессором она объяснила его скупостью и тяжелым характером.

— К тому же совершенно неожиданно я снова встретилась с отцом своей дочери, — добавила Катя.

Виктор Александрович почти не задавал вопросов, только внимательно слушал. Один раз, вскользь спросил, какая обстановка была в Москве у Чивакина.

— А я на квартире у Николая Ивановича никогда не была. Знаю только, что жил он в районе Сретенки. А виделись мы с ним всегда на даче.

Борису вспомнились рассуждения Раскольникова из «Преступления и наказания» Достоевского. Он подумал, что только абсолютный глупец станет отрицать все от начала до конца. Человек же сообразительный обязательно признает все факты, которые не могут повлиять на доказательство его вины.

— Вы знаете, что Чивакин убит? — спросил наконец Савицкий.

— Убит? — женщина спокойно, без излишней напряженности смотрела на следователя. — Нет, не знаю. У нас с ним никогда не было общих знакомых, откуда же я могла бы об этом узнать?

— Я вижу, вас это сообщение не очень волнует. А ведь он вам все-таки не совсем чужой человек, — заметил Борис, который думал, что Катя сейчас разыграет патетическую сцену.

— Он для меня всегда был чужой.

— А у вас есть подруги или близкие знакомые?

— Нет.

— Ну, давайте посмотрим вашу переписку, — Савицкий начал перебирать бумаги в том порядке, в каком они лежали — фотографии, билеты, конверты с письмами.

— Никого из этих людей я не помню, — говорила Катя, лишь бегло глядя на фотокарточки мужчин, которых было штук восемь.

— Что так?

— В отношениях с нами они мало чем отличаются друг от друга.

— Вы были судимы?

— Да. Я принимала участие в краже и судилась под фамилией Долгих.

«Совершенно не за что уцепиться», — думал Борис, следя за допросом. Уверенность Виктора Александровича в виновности этой женщины перестала казаться Верхоланцеву непоколебимой.

— А куда это вы ходили 15 сентября? — Виктор Александрович с преувеличенным вниманием рассматривал штамп на билете, вынутом им из конверта.

— Ей-богу, не помню…

— По-моему, это билет театра комедии.

— Ах, да! В самом деле! Была один раз в этом театре, хотя предпочитаю оперетту. Что же я смотрела? Какую-то переводную французскую пьесу — «Стакан воды». Очень забавная!

— В театр вы ходили одна?

— Конечно. Я теперь веду очень одинокую жизнь. Зачем мне рисковать теми деньгами, которые я получаю? Я ведь их не по суду получаю. А если ко мне будут претензии, придется подавать в суд, а он вряд ли определит мне такую крупную сумму…

В комнату вошел Котин.

— Виктор Александрович! Прервите, пожалуйста, допрос. Вы нужны по срочному делу.

— Ну что ж… Прервем. Подождите пока в коридоре, — обратился Савицкий к женщине.

Когда Земскова вышла, Савицкий повернулся к Борису:

— Немедленно поезжайте в театр комедии. Узнайте, какая вещь шла пятнадцатого, не было ли замены, все это как следует проверьте. Поговорите с билетерами, узнайте, не просил ли кто старого билета, не обратили ли они внимания на то, кто сидел в пятом кресле. Все оформите протокольно. А я пока свяжусь с ГПУ, нет ли у них материалов на «Катю». С вашей приятельницей тоже нужно поговорить о связях этой Земсковой.

— Виктор Александрович, а если она не виновата? Ведь билет этот она не подсунула, а почти что выбросила.

— Ну и что? Если человек догадался бросить важнейший документ в кучку ненужного мусора — значит, он весьма хитер. Ведет она себя естественно. Но когда я доставал билет, мне показалось, что глаза у нее вспыхнули… И зевнула она несколько деланно.

— Зевок в протокол не занесешь. Если мы не докажем, что рассказ о театре — липа, то можно будет позавидовать ее адвокату.

— Вот вы это и проверьте. И еще. Среди восьми фотографий, которые мы взяли при обыске, есть одна — на ней изображен мужчина в кепке, надвинутой на уши. А помните показания Манихина и Звонца — «как поварской колпак»? Вот эта фотография.

Борис взял снимок из рук Савицкого. Снимок был старый, пожелтевший и очень затертый. Мужчине, изображенному там, было не больше 20—22 лет. Фотографию пересекал компостерный знак, проходивший прямо по лицу. Видимо, снимок этот был на сезонном железнодорожном билете. Но ни одной цифры в компостере разглядеть было нельзя.

— Лет пять назад все так кепки носили, мода такая была, — разочарованно протянул Борис. — Но можно предъявить эту фотографию Манихину и Звонцу.

— Не очень надежно. Парнишки эти признают все что угодно. Ну, пока что вы должны выяснить до конца с театральным билетом, — заключил Савицкий.

Борис на это выяснение истратил весь остаток дня, но оно ничего нового не дало.

— Ночью нам надо уехать и уедем мы вместе с Земсковой. Надо